Ликаонский согласился, что это правда. — Одного только Черкасова было мне жаль. Правда, он не может играть самостоятельной роли. Но его безграничная преданность убеждениям выкупает неуменье быстро понимать вещи. Он святой человек. — Против этого Ликаонский не спорил. Он убедил меня бросить намерение писать ему. Каждое дружеское мое слово показалось бы ему раскаянием, признанием моей виновности. Он еще тверже убедился бы, что я в самом деле хотел дружиться со Степкою и только всеобщее негодование заставило меня отказаться от подлого замысла. Мне нельзя делать первый шаг. Пусть он сам образумится. Тогда пусть я нежничаю с ним как мне угодно.

Где я был, когда Черкасов пришел ко мне? Наша служанка сказала ему, что я у молодой соседки, которая расходится с мужем. Что, я уже влюбился? — Выслушав мой план, он сказал, что, разумеется, со стороны Анюты не будет затруднений; но, по обыкновению, стал рассуждать о моей влюбчивости, о моих сильных чувствах, о том, что мой спокойный разговор и вид могут обманывать других, но не его. — и все тому подобное. Относительно влюбчивости не спорю: вспыхиваю легко; но силою моих чувств он всегда смешит. — «Даю тебе честное слово, Ликаонский, что пока ты не стал спрашивать об Анюте, я во весь день ни разу не подумал о ней пяти минут сряду».

Действительно, весь день почти вовсе не думал о ней, потому что хандрил.

2. Пошел к ней поутру. — «Я вчера, от генерал-губернатора, приходила к вам, вы еще спали». — «Хозяйка говорила мне, что ваша просьба принята хорошо; я очень рад, что вы теперь можете располагать собою свободно. Что вы думаете делать? Как думаете жить?» — «Буду жить как-нибудь». — И стал говорить ей о своем чувстве. Она, милая, даже заплакала: «Господи, как вы говорите обо мне, Владимир Ллексеич! Я ни от кого не слышала таких слов!» — Мы поцеловались, и я поехал искать дачу.

Домик в Екатерингофе понравился ей по моему описанию. Понравится ли, когда увидит сама? — «Успею ли переехать завтра поутру? Много хлопот с мебелью». — «Я сказал ей, что мебель надобно бросить здесь, пусть возьмет ее муж. Она согласилась: „Но о кровати и постели он уже не может сказать, что это не мое. Мне подарено“. — Я сказал, что кровать и постель также надобно бросить. Она поняла, что это ревность: — „Ну, хорошо, не возьму с собою. Значит, надобно продать“. — „И не продавай, брось“. — „Почему же, Володя?“ — Но и это поняла. — Поцеловал ее и ушел. Не мог оставаться, потому что недостало бы характера держать себя как надобно. Она слишком очаровательна, тем очаровательнее, что застенчива. Предложить хорошенькой женщине, не согласится ли она жить со мною. — это показывает, что я молодой человек. В этом нет ничего нового для моей хозяйки и ее служанки: они видели, что у меня растет борода. Но знать, что я страстно люблю женщину, с которой хочу жить, знать и толковать об этом совершенно лишнее для них.

Милая Анюта! Я сужу о ней беспристрастно. Я вижу в ней недостатки. Но должно быть справедливым: не она виновата в них. Они скоро исчезнут. Она умна, и сердце у нее доброе. Деликатность чувства разовьется.

Одиннадцать часов вечера. Тянет к ней. Чтобы не поддаться влечению, буду писать. Пусть мои мысли будут заняты ее грустным прошедшим. Фантазия успокоится.

Мать Анюты была мещанка. Отец — человек не бедный; служил; наживался. Матери она не помнит. Отец поступил лучше многих: не прогнал побочную дочь. Хотел дать ей порядочное воспитание, поместил в пансион. Она еще помнит несколько французских фраз. Когда ей было лет двенадцать, отец умер. Наследницею была сестра его, жена довольно важного чиновника. Дурная женщина. Конечно, не захотела платить в пансион. — „По крайней мере возьмите ее к себе. — сказала содержательница пансиона. — Как бы то ни было, она отчасти родня вам. Нельзя же выгнать ребенка на улицу“. — Тетушка перевезла девочку к себе, отдала на попечение своей горничной: пусть горничная учит ее прислуживать. Горничная учила, Анюта росла. Года через два сама стала годиться в самые прекрасные горничные. Барыня отпустила старую горничную. — действительно старую девушку и рябую. Анюта была прекрасною горничною. Верю этому: она кроткая и терпеливая. — Тетушка — барыня вообще была злая, но редко оставалась недовольна горничною. — Анюте пошел шестнадцатый год. Муж тетушки — безответнейшее существо перед женою, стал заигрывать с Анютою. Она не знала, что ей делать. Сказать барыне? — Барыня ревнива. Прогонит ее. Куда она пойдет? — Пока Анюта думала, барин подкрался к ней ночью. Анюта проснулась. — не разобравши в темноте, кто хватает ее, вообразила спросонков, что вор, хочет удушить. — вскрикнула. Барин стал успокаивать. Она упрашивала его отстать. Барин отстал, убрался назад в спальную, к жене. — Анюта поняла, что невозможно молчать, надобно сказать барыне. — Но барыня поутру была очень злая. Сказать ей в злую минуту, вспылит, изобьет не дослушав. Анюта стала ждать, пока барыня будет помягче. Да и то мешало, что беспрестанно вертелся тут барин. Пусть он уедет в должность, не при нем же. Но барыня уехала куда-то раньше мужа. Он стал просить Анюту молчать, обещался не приставать к ней. Она не могла поверить ему и не сказала, что будет молчать. Он уехал в ужаснейшем страхе. Через несколько времени возвратилась барыня. С нею вошли полицейские. Старший из полицейских сказал Анюте: „Иди с нами“. Барыня повела их к сундучку Анюты. Старший полицейский сказал Анюте: „Отопри“. Анюта отперла. Полицейский стал перебирать вещи в сундучке и вынул оттуда брильянтовую брошку барыни: — „Это что такое, милая?“ — Анюта окаменела. — „Берите ее“. - сказал полицейский своим помощникам. Анюту взяли, повезли; привезли. — За столом сидел пожилой человек с лицом зверя: — „Признаешься, что украла брошку?“ — „Нет; или сама барыня подкинула ее. — да барыня не могла, сундучок мой был заперт. — или вот он вынул брошку из рукава. Он вынул из рукава, иначе быть не могло“. — „Ах ты, мерзавка, позволю я тебе говорить, что твоя барыня дала ему брошку всунуть в твои вещи! — Что он сделал такой подлог! Признаешься ли, мерзавка, что украла?“ — „Нет“. — „Не признаешься? — Сечь ее!“ — Анюту высекли. — „Признаешься?“ — „Нет“. — „Мало секли тебя. — Берите ее, дайте ей еще“. — „Слаба, ваше высокоблагородие“. - заметил один из тех, которым он приказывал: — „А, когда слаба, то пусть отдохнет. До завтра подумай, милая; лучше признайся; отпираться не будет пользы“. — Ее увели и заперли. На другой день пришли, взяли, повели, привели; — высекли; тоже без пользы. Увели, заперли. После того прошел день без сечения, — и другой, — и третий. — На четвертый опять пришли, взяли, привели. — „Надумалась ли, милая? Сознаешься?“ — „Нет, не крала“; — „Берите ее, — да хорошенько сечь!“ — Положили на скамью, стали сечь. Вдруг перестали, без приказания. Анюта встала. В комнату входил новый полицейский, — должно быть, старше всех: тот, прежний, самый старший, со зверским лицом, вытянулся в струнку перед новым. — „Делаете допрос ей?“ — „Точно так, ваше высокородие“. — „Какое дело?“ — „Горничная украла брошку у барыни, — при обыске нашли в ее сундуке“. — „Что ж, неужели отпирается?“ — „Отпирается, ваше высокородие“. — „Э, да какая еще молоденькая, а такая мошенница! — Послушай, милая“. — Новый полицейский подошел к Анюте: „Советую тебе, милая, признайся: ничего не выиграешь, отпираясь, улика ясная“. — Он говорил суровым тоном, но лицо у него было человеческое, а не звериное: — „Собственное признание, милая, облегчит, твою вину, а если будешь запираться, только будут тебя сечь и потом накажут строже. Советую тебе, милая“. Анюта упала на колени и обняла его ноги: „Пожалейте меня! Я вам все скажу!“ „Говори, милая, это хорошо“. — „Позвольте мне сказать вам одному, потому что мне стыдно!“ — „Изволь, милая. Пойдем“. — Он пошел! с нею через несколько комнат — сначала грязных, потом чистых, потом и хорошо меблированных, — пришел с нею в кабинет, большой, прекрасный; сел: — „Говори, слушаю“.

„Знаешь ли, моя милая, как зовут-то тебя? Анна, что ли? — Знаешь ли, моя милая, очень может быть, — очень и очень может быть, что ты не крала. Но не знаю я, как мне с тобою быть. Дело твое плохое. А главное, твоя барыня — не кто-нибудь, и повернуть твое дело против нее — трудно. Даже невозможно. Понимаешь ли ты, Анюта, что если она не отстанет говорить свое, то нельзя оправдать тебя иначе, как обвинив ее. А этого никак не сделаешь. — Не могу и не берусь. Право, не знаю, что мне с тобою делать“. — Он стал думать. — „Право, не знаю“. — „Будьте моим ангелом-спасителем!“ — Анюта целовала его ноги. — „Встань, милая. — он поднял ее. — Право, мне жаль тебя, милая, только не знаю, что тут можно сделать… Разве вот что: поеду к твоей барыне, не согласится ли она бросить это дело. Тогда бумаги изорвем, и кончено“. — Анюта опять бросилась к его ногам, уже со слезами радости, бедная. — „Погоди быть уверена, милая: кто ж ее знает, согласится ли? — Сама ты говоришь, баба злая; да и я так слышал. Но может быть, и очень может быть. Скажу, что ты остаешься у меня. — натурально, тогда ей не будет опасенья, что ее муж останется в связи с тобою. Молись только богу, чтобы согласилась“.

Он позвонил. — „Скажи там, что эта подсудимая, Анна, — по краже у барыни, — остается пока у меня. — Да ты что умеешь делать? Голландское белье хорошо моешь?“ — „И блонду и кружева мою хорошо, не только полотно“. — „И блонду моешь? Но в этом-то нет надобности. А хорошая прачка — не лишнее. — Так оставайся покуда, милая. — Эй, отведите эту девушку к Степаниде“. — Слуга повел Анюту к Степаниде. Старуха Степанида тоже выслушала ее историю с участием; другая служанка, молодая и красивая, прислушивалась тоже не без участия и потом заметила: „Ну, что же, если бы ты и надолго осталась, то бог с тобою: девка ты, кажется, смирная, авось не будем грызться. — Прибыль-то мне не велика, слишком-то любить его не за что, Ивана-то Ильича“.