— Так я уйду, пока могу. — Она встала и пошла твердым шагом.
— Это хорошо, пойдем вместе, там, в доме, сумели бы ухаживать за вами, если бы что случилось.
Она казалась спокойною, только бледна, и грудь ее волновалась. Так прошли мы шагов двадцать. — она шла твердою поступью, я начинал успокаиваться. — вдруг она зарыдала с хохотом и упала. Я подхватил ее на руку.
— Назад, в беседку! Пусть не слышит! — Она опять шла, шатаясь: — Назад! В беседку! — Она хохотала: — Никто не должен слышать! Нет сил молчать. — вы мои друг! — Скрывать от вас! — Нет силы скрывать дольше! — Слишком тяжело! Я все скажу! О, как вы любите меня! Вы не понимаете потому, что любите меня! — Неужели вы перестанете уважать меня? Скажите, что вы не будете презирать меня! Нет силы, стыдно! О, зачем вы так уважали меня? — Я не стыдилась бы! — Скажите же, вы не презираете меня? Я скажу вам все! Не могу. — душит! — Нет силы молчать, нет силы сказать! — Идите к нему, скажите ему, он расскажет все! Он не знает, он не должен знать! Но вам я скажу! — Она рыдала и хохотала, опустившись на мои руки в бессилии. — Не могу! Идите к нему, он скажет! Не верьте ему, он не знает! — Не верьте ему, что он обольстил меня! — Я соблазнила его! — с конвульсивною силою она рванулась и побежала. — сделав десять шагов, упала.
Я взял ее на руки. — она отталкивала их, но слабая, как маленький ребенок. — я понес ее в беседку, она лежала на моих руках, будто в летаргии. Я положил ее на диван, несколько времени она оставалась без движения и почти не дышала. — «Не бойтесь. — проговорила она — слабо, чуть слышно. — Все прошло; все сказано, и все прошло. Уйдите, без вас мне будет легче; мне стыдно вас. — мне стыдно».
Не знаю. — жалость ли только, или остаток прежней веры в благородство ее сердца. — или просто то, что я сам не знал, что делаю и говорю. — я целовал ее руку и говорил: «Марья Дмитриевна, я верю в вас, Марья Дмитриевна, вы не можете быть дурною. — Марья Дмитриевна, я знаю вас, у вас благородное сердце».
— Нет, нет. — уйдите. — отвечала она слабым голосом. — При вас я презираю себя. — уйдите, или мне будет опять дурно.
Я вышел и сел подле беседки, ждать, пока она оправится.
Через полчаса она вышла; все еще несколько бледная, но не такая бледная, чтоб это могло показаться поразительным кому-нибудь незнающему. — возбудить подозрения, разговоры: устала или болит голова, только. Я пропустил ее, молча, потупивши взгляд. И она прошла, не имея силы взглянуть.
Так дорожить уважением честного друга, так мучиться чувством стыда перед ним. — и этот благородный стон, которым она принимала на одну себя всю вину: «Он не обольщал меня, я соблазнила его». - как прекрасна могла б она быть, если бы не захотела быть дурною!