Столько нежности было в ее словах, столько нежной заботливости в ее желании, чтобы я не говорил с отцом, не узнав чувств дочери! Она не говорила, не хочет говорить ему, что она хочет уехать, потому что ее желание — его закон, а для дочери, быть может, лучше оставаться в деревне! — Дочь кроткая девушка, уступчивая, скроет, согласится. — скажет: «И мне приятно уехать», когда он скажет: «Я соскучился здесь»…
— А если Надежда, будет говорить, что ей очень приятно остаться здесь подольше?
— Как вы рассудите. Я вам сказала, что лучше для меня. — но решайте вы. Вы лучше меня увидите, хорошо ли это для Надежды Викторовны. Я говорю вам, быть может, я и ошибалась: я горничная и не могу быть интимна с нею. — в особенности теперь. С Власовою я еще осторожнее, хоть и кажусь свободнее. Узнавать через него я не хотела: он мог бы не суметь говорить так, чтобы она не заметила, что приятнее ему. — и я узнала бы от него не ее мысли, а то, на что согласна она из любви к нему. Трудно заботиться о счастье такой девушки, в которой так мало эгоизма, так много кротости, уступчивости, любви!
— Как вы хороша, Марья Дмитриевна, когда вы говорите о ней! — Зачем же вы захотели… — я не договорил, голос у меня перервался от слез. — от слез волнения безумною надеждою, что Мери могла бы принести свое честолюбие в жертву своей любви к Надежде Викторовне: она так искренне и сильно любит эту кроткую, милую девушку…
Она могла бы чувствовать, что такая победа над собою милее всего, к чему стремится она… И как прекрасна была бы она тогда!.. — Марья Дмитриевна, Марья Дмитриевна, мне жаль вас!.. — только и мог я говорить, а сам плакал.
— Вы опять плачете о том, зачем я не так хороша, как бы надобно по-вашему? — Юноша, это невозможно, так нельзя жить на свете, — сказала она с грустною шутливостью: — Но за то, что вы сам еще такой хороший юноша и такой добрый друг, поцелуйте меня.
— Не хочу, Марья Дмитриевна, я не люблю вас. — проговорил я, а сам плакал хуже прежнего. — Мое сердце ноет за вас, ноет, Марья Дмитриевна!..
— Я не так хороша, чтобы можно было поцеловать меня. — правда. — сказала она, засмеявшись: — Поцелуйте же по крайней мере мою руку. — она приложила руку к моим губам, поцеловала меня в лоб и ушла.
А я так и остался тут, на нашей любимой скамье, у ручья, плакать. — и сидел в слезах, пока совсем смеркалось. — с полчаса, я думаю, сидел я так… В самом деле, я бываю иногда похож на ребенка.
Это было писано с одиннадцати часов вечера. — потому что, вернувшись в свою комнату, я все хандрил и лежал. — и просто лежал, раздумывая. — сел писать в одиннадцать часов, писал до трех. — после того повалился спать, спал как убитый, измучившись своими страданиями за Мери; проснувшись, услышал, что Власовы уже уехали, а Надежда Викторовна ушла гулять; сел и дописал вчерашние свои приключения уже ныне поутру, то есть