— В третьем часу, в половине. И чай был самый горячий, Лидия Васильевна.
— Ах, что за глупая девчонка! Она воображала, что я в самом деле не надеюсь на нее!
— Нет, я понимаю, Лидия Васильевна, что если бы вы не надеялись на меня, то не ушли бы, а сами бы дождались, убедительным тоном возразила Наташа.
— А если понимаешь, то чем же хвалишься? — Вот, хоть бы с нее ты брал пример, — обратилась она к мужу, который шел встречать. Ей, что я скажу, она все так и делает. А ты? Не совестно?
— Ну, что же, голубочка! — жалобно запел муж.
— Стыдись. — Давай скорее обедать, Наташа. Я проголодалась. — Помнишь ты моего приятеля, Романа Дементьича? — Да он бывал и здесь, — помнишь, немножко рябой? — Зовет меня быть крестною матерью. Обещала.
— А помню! — Знаю твоего Романа Дементьича, — с неподдельным удовольствием сказал муж; действительно, он мог обрадоваться Роману Дементьичу: значит, выговор кончился.
* * *
Волгин был в отличнейшем расположении духа за обедом: жена так легко простила ему сон до третьего часа дня. Он впал в остроумнейшее настроение. Он восхищался собою, — когда он был остроумен, он больше всего любил восхищаться собою.
Эта тема была неистощима. Действительно, он потешался над собою от души, и многие подвиги его ловкости, сообразительности, находчивости были очень забавны. Нивельзин смеялся.