Но для Волгиной забавные рассказы мужа не были новы. Сначала она слушала, потом перестала слушать.
— Голубочка, задумалась? — О чем? — сказал Волгин, заметивши наконец, что она не смеется.
— Думаю о том, что в самом деле ты не мастер устраивать свои дела. — С каждым месяцем хуже. Бывало, когда ты поедешь просидеть вечер в типографии, я знаю, что ты кончил писать на эту книжку и можешь отдохнуть. А теперь и в этом ошиблась. Не оправдывайся. Я знаю, ты не забываешь мою просьбу беречь свое здоровье, не сидеть по ночам; и если не всегда соблюдаешь ее, то лишь по невозможности. Но тем хуже, мой друг, что это необходимость. И сам ты виноват в этом своим неуменьем заботиться о своих делах. Зачем ты дал уехать Левицкому? Как можно было дать уехать ему?
— Да, это, точно, была большая ошибка с моей стороны, голубочка, — согласился Волгин. — Да, Павел Михайлыч, — обратился он к Нивельзину, — вот наше с Лидиею Васильевною горе; у всех у наших господ просвещателей публики чепуха в голове, пишут ахинею, сбивают с последнего толка русское общество, которое и без того уже находится в полупомешательстве. Нет между ними ни одного, которого бы можно было взять в товарищи. Поневоле принужден писать все статьи, которыми выражается мнение журнала. И не успеваю. Нет человека с светлою головою, да и кончено. Нашелся было один; Лидия Васильевна так была рада! — а он взял да и уехал, — выпустил я его — ждал и не дождался, когда приедет.
— Хоть бы отвечал по крайней мере, когда приедет! — сказала Волгина. — Давно бы пора быть ответу, — что ж он молчит. Я писала ему так, что он не мог не отвечать мне. Я думаю, мой друг: дошло ли до него мое письмо? Не затерялось ли?
— Очень возможная вещь, — согласился Волгин.
— Он мог уехать еще куда-нибудь из Харькова, — продолжала Волгина.
— Очень может быть, голубочка, — согласился муж.
— Надобно написать к нему опять, — и, кроме того, спросить у его родственника, который гувернером у Илатонцевых.
Волгин сильно раскашлялся.