Так, 5 июля в 6 часов утра Чернышевский, желая выйти на улицу, был поражен, что дверь была заперта на замок, и, рассерженный этим, пытался сломать замок угольными щипцами. Затем обратился к жандармскому унтер-офицеру и потребовал оного показать ему инструкцию и предписание, на основании которых он распоряжается подобным образом.
Получив от него отказ выполнения своего требования, Чернышевский обратился к казакам со следующими словами: "Если это распоряжение генерал-губернатора или кого-нибудь другого из высших властей, то я повинуюсь, но если это распоряжение только Ижевского (так зовут жандармского унтер-офицера), то не намерен его слушать". Вообще, как видно, Чернышевский, не понимая хорошенько своего положения, приписывает все распоряжения жандармского унтер-офицера лично ему и почему-то недружелюбно относится к нему и, часто выходя из себя, говорит ему дерзости. Впрочем, все вышесказанное обнимает по времени -- от начала мая и до конца июня, когда, по словам исправника, унтер-офицера и урядников, находящихся при Чернышевском, сей последний был совершенно не в нормальном состоянии и раздражался каждой безделицей. С тех пор Чернышевский успокоился и живет совершенно тихо и скромно. Но с жандармским унтер-офицером он все-таки не говорит ни слова, с казаками же очень вежлив и ласков. Из окружающих Чернышевского лиц особенно ему симпатизирующих нет, так как он почти никого не видит. В своих прогулках он заходит иногда в лавки, девая пустячные покупки. Также бывает иногда у казака Якова Попова, доверенного Домбровского-Бабушкина, и у вдовы чиновника Карякина, от которой получает обед. Посещает он вышеупомянутых лиц крайне редко и всегда на очень короткое время. До мая, т. е. до свидания с Николаевым и Шагановым, эти лица были по нескольку раз и у него, но также на весьма короткое время и всегда в присутствии одного из казаков.
С тех пор он больше не принимает у себя никого.
Чернышевский до настоящего времени ничего не писал. Даже по показанию жандарма и казаков, у него не было в квартире ни пера, ни чернил. Письма, отправленные им в установленном порядке, были писаны пером и чернилами, взятыми на то лишь время у одного из казаков.
За несколько дней только до моего приезда в Вилюйск Чернышевский обзавелся всем нужным для письма и объявил мне о своем намерении писать" {"Чернышевский, -- писал В. Н. Шаганов в своих мемуарах, -- после рассказывал, что просил Голицына сказать Синельникову (генерал-губернатору. -- Г. X.), не разрешат ли ему списаться с Петербургом, чтобы ему прислали книги для переводов и эти переводы он мог отсылать в Петербург.
Голицын категорически заявил, что это желание Чернышевского не будет удовлетворено", (Н. Г. Чернышевский на каторге и в ссылке. Воспоминания В. Н. Шаганова. СПБ, 1907, стр. 38).}.
Большую часть дня и до поздней ночи он проводит в чтении.
Из дома выходит только перед вечером и то ненадолго и всегда в сопровождении жандарма.
Место содержания Чернышевского соответствует вполне данному назначению".