"Но они были предубеждены, что мы народ грубый, невежественный", -- это уж совсем иное дело. Мнение о степени народной образованности вовсе не то, что любовь или нелюбовь к народу. Мы не будем говорить о том, справедливо ли было общее мнение Западной Европы о низкой степени нашего образования, и заметим только, что, если б даже было оно несправедливо, и те понятия о нашем невежестве, с которыми иноземец XVII века въезжал в Россию, были совершенно неосновательны, это отразилось бы в его путевых заметках самым выгодным для нас образом. Чем меньше человек ожидает найти, тем выше оценивает он найденное: у кого велики ожидания, тот строг; чем менее ожиданий, тем более бывает снисходительности. Никто не восхищается, находя в парижском Институте людей, хорошо знающих астрономию; но никто не может без восторга говорить о курском мещанине, составлявшем таблицы затмений, потому что никто не ожидал найти между курскими горожанами астрономов. Так было и с иноземными путешественниками в России XVII века, -- все хорошее, что они могли заметить, они выставляют на вид сильным образом, именно потому, что приготовились к самым умеренным требованиям, которым легко удовлетворить, которые легко превзойти. Они хвалят природную красоту лица русских, удивляются их благотворительности, восхищаются их здравым смыслом и проницательностью, замечают в них сильное расположение к просвещению, удивляются образованности Матвеева, благоговеют перед гениальностью и благими планами Голицына4, с умилением превозносят кротость царя Алексея Михайловича. Все, что могут заметить они хорошего в России, возбуждает в них самый живой интерес и самое дружеское участие.
"Но если они говорили и беспристрастно, или, скорее, доже с готовностью несколько выше меры хвалить хорошее в нас, то с достаточным ли знанием дела они говорили? Иные утверждают, будто они не понимали и не знали нас". Само собою разумеется, что из нескольких сот иноземцев, писавших о России в XVI и XVII веках, многие были люди недостаточно наблюдательные или проницательные, многие не имели достаточно времени, чтобы хорошо узнать описываемую страну, но не о них, конечно, идет речь, на них никто и не просит обращать внимание. Но такие люди, как Герберштейн, Флетчер, Олеарий, Мейерберг и многие другие, были люди замечательного ума и проницательности и имели довольно времени, чтобы хорошо узнать нас. Но лучше всего может рассеять всякие предубеждения против достоверности сведений, сообщаемых важнейшими из иноземных писателей о России, знакомство с этими известиями, еще слишком мало известными у нас людям, не занимающимся специально разработкою русской истории и не имеющим охоты и времени отыскивать старинные фолианты и утомлять себя чтением поддельной латыни и устарелого немецкого или английского слога. Все наши домашние источники едва ли могут доставить нам столько верных и важных замечаний о старинном русском быте, как рассказы иноземных писателей.
Чтобы доказать справедливость этого мнения людям, не имевшим случая читать в подлиннике Герберштейна, Олеария, Нёвилля, Вебера, Корба и проч., мы сообщим здесь краткий очерк частного быта русских в XVI--XVII веках, составленный исключительно по иноземным писателям и заимствуемый нами из компиляции знаменитого полигистора5 Мейнерса, -- "Ver-gleichung des altern und neuern Russlandes etc. Nach Anleitung älterer und neuerer Reisebeschreiber, von C. Meiners. Leipzig. 1798"6. Само собою разумеется, что книга о России, составленная человеком, никогда не бывавшим в России, не может не заключать в себе некоторых мелких ошибок и особенно опечаток в собственных именах, но по всей справедливости надобно сказать, что, иеомотря "а все свои опечатки и мелочные недоразумения, Мейнерс лучше познакомит своего читателя с Россиею, нежели целые сотни русских книг, в которых собственные имена напечатаны без ошибок.
Впрочем, и то сказать, что сравнивать книгу Мейнерса в нашей литературе до сих пор ровно не с чем, -- ведь мы до сих пор не имеем сочинения, которое изображало бы нам быт старой Руси в полной картине, -- если не считать "Опыт повествования о древностях русских" Успенского, сочинения, которое, впрочем, никем и не принимается в счет, когда дело идет о русской истории.
Предварительно заметим, что Мейнерс вообще очень сильно расположен в пользу России, и компиляцию свою составил он главным образом с тою целью, чтобы защитить Россию искуснее и лучше, нежели как то делали иные неловкие панегиристы ее из западных писателей, возбуждавшие только недоверчивость и вызывавшие в рассудительных читателях невыгодное мнение о стране, которую хвалили с очевидным нарушением и правды и правдоподобия. Мейнерс хочет своею компиляциею защитить Россию и от ее хулителей и от тех панегиристов, похвала которых опаснее самой брани.
Мы не будем касаться тех глав его книги, в которых излагаются так называемые государственные древности, -- это завлекло бы нас слишком далеко, а ограничимся только извлечением из глав, касающихся частного быта, -- и тут, впрочем, оставляя в стороне все описания обрядов, -- свадеб и т. п. и обращая внимание исключительно на черты нравов.
Читатели, сравнивая факты, сообщенные иноземцами о старине, с тем, что известно каждому из нас, знакомому с бытом сословий, не принявших европейского образа жизни, могут судить, верно ли изображали наш старинный быт путешественники, подобные Олеарию и другим названным нами выше. Тех, которые вздумали бы сомневаться в верности того или другого из делаемых ими замечаний, мы просим подумать о том, не существуют ли до сих пор остатки указанного нами факта народных привычек и понятий в тех классах, которые справедливо считаются наиболее сохранившими старину в своих нравах и идеях.
По телосложению и чертам лица русские являлись путешественникам европейцами; врожденная, хотя чрезвычайно придавленная обстоятельствами, наклонность к любознательности также убеждала путешественников, что в Московия живет народ, близко родственный по складу ума другим европейцам. Но привычки и нравы, даже понятия русских казались им напоминающими Азию. Теперь мы знаем, что это противоречие форм жизни с характером русской натуры происходило от обстоятельств исторического развития, что почти все те явления, которым изумлялись европейцы, были болезненными наростами в народном организме, образовавшимися под влияниями чуждыми и враждебными славянскому (характеру, [преимущественно от внесения византийской формалистики в наши юридические понятия и] от угнетающего соседства с кочевыми дикарями, -- влияние этого тяжелого соседства, по мнению проницательнейших между нашими историками, не должно ограничивать одним фактом порабощения Руси монголами, -- уже раньше, вследствие постоянных набегов от половцев и их предместников, в народной жизни получили силу такие явления, которые были чужды ей и от которых остался чист северный край русской земли, отдаленный от кочевых грабителей. Так, например, новгородцы были люди, что называется, работящие, промышленные и остались совершенно чужды предрассудку, что праздность есть необходимая принадлежность знатности. То же надобно сказать и о многих других чертах народной жизни. Азиатского и византийского в нее вошло чрезвычайно много, так что народный дух совершенно изнемогал под игом чуждых влияний.
Непосредственным следствием нашего сближения с Европою обыкновенно представляют вторжение чуждых элементов в нашу жизнь, -- это справедливо; но очень часто забывают прибавлять, что это вторжение изгоняло другие, еще более чуждые нашей народной организации влияния. Подчинением европейской жизни мы освобождались от гораздо более тягостного подчинения иным, не западно-европейским и не славянским народностям. Наша народная литература была придавлена иноземными влияниями гораздо раньше сближения нашего с Западною Европою; так было и во всех других областях жизни. Верность старине в начале XVIII века была просто верностью болезненным привычкам, навеянным на нас предыдущими влияниями. Сближение с Европою не было отречением от самобытности (уже давно не существовавшей), а только переходом из одного стеснительного и бесплодного подчинения к другому, плодотворному и более легкому.
Но пора нам от всех этих замечаний возвратиться к Мейнерсу и его путешественникам. Привычки и нравы наших предков казались им -- и справедливо казались -- чисто азиатскими. Начнем с наружности. Красивая славянская организация, миловидное славянское лицо искажались, сообразно восточным понятиям о красоте, так что русский мужчина и русская женщина, могшие следовать требованиям тогдашнего хорошего тона, придавали себе совершенно азиатскую наружность и совершенно монгольское безобразие.