"Что ж бы это такое могло быть более рациональное?
"Один ответ: смягчающее нравы образование! Школы, школы и школы для молодого поколения! Но школы не какие-нибудь и, главное не с какими-нибудь, а непременно с хорошими учителями и наставниками". ("Зем. газ.", No 30.)
Средство, предлагаемое г-м А. З., действительно, очень полезно и для смягчения семейных нравов, как полезно оно для всего хорошего. Но с тем вместе надобно прибавить, что хотя просвещение есть корень всякого блага, но не всегда оно само по себе уже бывает достаточно для исцеления зла; часто требуются также и другие, более прямые средства, потому что зло не всегда бывает основано непосредственным образом на одном только невежестве -- иногда оно поддерживается и другими обстоятельствами, которые, конечно, в свою очередь порождены невежеством, но бывают такого свойства, что до уничтожения их невозможно и распространение просвещения. Чтобы дело было яснее, взглянем на состояние индийских париев. Они невежды, нравы их грубы. Это так. Какие же прямейшие средства для смягчения их нравов? Просвещение? Но могут ли когда парии просветиться? Этому полагается непреоборимое препятствие самым их положением. Во-первых, они так угнетены нуждою, что им очень трудно найти время и средства для учения; во-вторых, брамины и кшатрии никак не допустят серьезных забот о просвещении парий, потому что все привилегии браминов и кшатрий12, все выгоды, ими извлекаемые из касты парий, основываются на невежестве парий. Потому, чтобы дать возможность париям смягчить свои нравы образованием, прежде всего должно изменить положение парий в индийском обществе; они должны из парий сделаны быть просто подданными правительства, а не браминов и кшатрий.
Нечто подобное можно оказать и о смягчении нравов поселян. Тут на одно просвещение нельзя надеяться. Грубость нравов поселянина основана не на одном его невежестве, а также и на характере того обращения, какое 'испытывает он и его семья от других. Пока сам поселянин подвергается грубому обращению со стороны других, нравы его не могут смягчиться. Пока мы имеем полную возможность быть грубы с женою поселянина, бранить ее и дать ей пинка, поселянин не может наблюдать в обращении с нею особенной деликатности. Почему же мы уважаем своих жен? Потому что и посторонние люда не смеют сказать грубость даме. Каково общественное положение женщины, таково и обращение с нею мужа. Только тогда, когда "баба", жена мужика, будет также ограждена против всяких обид от посторонних людей, как ограждена "дама", моя жена, только тогда мужик изменит свое обращение с своею женой.
Улучшение общественного и материального положения -- вот необходимейшее предварительное средство для возможности распространяться просвещению и улучшаться нравам. Потому с живейшею признательностью мы должны принимать такие меры, как покровительство, оказываемое правительствам "Обществу для улучшения помещений рабочего класса в С.-Петербурге" (об этом обществе мы надеемся поговорить в следующий раз и тогда воспользуемся радушным приглашением "Жур<нала> минист<ерства> внут<ренних> дел", предлагающего в распоряжение всем периодическим, изданиям напечатанную в нем статью об этом предмете), или правила о содержании ремесленных учеников и учениц13. Эти бедные дети действительно очень, очень нуждались в самых строгих ограждениях своего здоровья, своей жизни от безумно-жадной небрежности. Каждому жителю Петербурга хорошо знакома фигура мальчика, зимою, при десяти или пятнадцати градусах стужи, бегущего по улице в ветхом летнем халатике, с полураскрытою в прорехах грудью, часто без шапки на голове, еще чаще без обуви на ногах. Можно вообразить, какими удобствами в домашней жизни пользуется этот мальчик, когда в такой костюмировке бывает посылаем по улице. По собственным (наблюдениям, почти каждому из нас известно, что у многих мастеров ученики ведут самую ужасную жизнь,-- холодают и голодают несказанно, подвергаясь беспрестанным истязаниям; не редкость, что пьяный портной тычет ученика горячим утюгом; о том, коротко ли знакомы с сапожного колодкою головы учеников сапожника, нечего и говорить. Да, эти бедняжки очень, очень нуждались в заботливости закона.
Ныне изданными правилами постановляется, что ремесленный мастер должен заботиться о хорошем помещении, здоровой пище и доброй нравственности своих подмастерьев, учеников и учениц (статья 1). Рабочие и спальные комнаты их должны быть просторны, опрятны и сухи. Спальные для мальчиков и девочек должны быть отдельные (статья 2). Зимою в их комнатах должны быть двойные рамы с форточками (статья 3). Стирка белья и просушка мокрой одежды <и обуви в этих комнатах воспрещается (статья 4). Класть учеников спать на полу воспрещается; воспрещаются также нары в два яруса; воспрещается класть их на кроватях попарно; на нарах спальное место одного от места других должно быть отделено перегородками (статья 5). Хозяин не должен отпускать или посылать куда-либо учеников летом без обуви, зимою без теплого верхнего платья и проч. (статья 7). Хозяин обязан посылать учеников в баню не реже как два раза в месяц, еженедельно давать им переменять белье и пр. (статья 8). Наблюдение за исполнением этих правил составляет обязанность ремесленного старшины и цехового управления (статья 11 и следующая).
Правила превосходны. Надобно желать только, чтобы надзор за их исполнением был неутомим и действителен; и конечно каждый честный человек обязан помогать официальным властям в этом деле, неукоснительно доводя до их сведения о всех замечаемых ими уклонениях от законных правил. Содействие это легко для каждого из нас. Кому из нас не случается бывать з мастерских, к кому из нас не бывают присылаемы ученики с заказанными вещами? Надобно нам помнить, что успех всех правительственных мер зависит от содействия, оказываемого обществом надзору за их исполнением. Если мы не покинем свою вовсе негражданскую привычку смотреть на все апатически, никогда ничто не исполнится так, как того хочет закон. Мы должны помнить, что закон m своем исполнении опирается на бдительное содействие общества. Дело закона есть дело каждого из нас. "Какое нам дело до ремесленных учеников?" Если говорить так, то общество окажет и каждому: а какое мне дело и до твоих дел? Так издавна говорило оно, то есть говорит каждый из нас друг о друге,-- но хорошо ли было от того каждому честному человеку из нас? Пора нам оставить эту узкую апатию. Дела каждого честного человека могут идти только тогда, когда за исполнением покровительствующего ему закона наблюдает каждый честный человек.
Мы совершенно отвыкли от понятия о солидарности, о круговой поруке, которою связано положение личных дел каждого из нас с делами всех других. От этой неопытности происходит то, что когда мы начинаем рассуждать о предметах, хотя на вершок выходящих из круга личных дел отдельного человека, мы теряем такт действительности, воображаем причины небывалые или, по крайней мере, недостаточные для объяснения дела, предаемся желаниям вовсе не нужным или, по крайней мере, таким, исполнение которых не принесло бы никакой существенной пользы делу,-- воображаем, например, что стоит только сказать о воре: "он вор", и он будто бы устыдится, перестанет красть, сделается примерным гражданином; не шутя, мы чуть ли не все предавались этой надежде. Забавно даже вспомнить, как почти все мы восхищались мыслью: "пусть литература преследует взяточничество, и взяточничество исчезнет". Мы вообразили, будто мы уж и в самом деле исцеляем общественные раны, когда все хором начали рассуждать.
Кот Васька плут, кот Васька вор...
Но вот, наконец, мы увидели, что "кара общественного мнения" и "грозный бич сатиры" не слишком-то действительное лекарство,-- увидели что