Невежество наше так глубоко, что мы не знали даже о существовании русского перевода книги графа Тенгоборского и потому должны были переводить места, представляемые читателю. Уже потом из "Экономического указателя" мы узнали, что первый том графа Тенгоборского давно переведен г. Вернадским, -- вот вред невежества: оно заставило нас трудиться над тем, что уже сделано другими {Впрочем, мы не раскаиваемся в том, что представили читателю перевод, не во всем согласный с переводом г. Вернадского.}. То же самое невежество было причиною и другой ошибки, отнявшей у нас гораздо более времени. Если б мы были люди ученые, если б мы знали предшествовавшие сочинения графа Тенгоборского, быть может, мы не потратили бы нескольких дней на чтение его книги о производительных силах России. Мы с самого начала догадались бы, что она драгоценна, как сборник фактов, как справочная книга, но что автор ее не принадлежит к числу людей, мнения которых должны быть считаемы законами науки, что часто он в своих умозаключениях делает ошибки, очевидные <и для нас при всем нашем невежестве (в пример мы укажем на страницу 333 и следующие I тома, -- интересно было бы знать, как думает об этих страницах "Экономический указатель", приверженец системы laissez-faire, laissez passer? {Не мешать, не препятствовать. -- Ред. }. Словом сказать, мнения Тенгоборского мы нимало не намерены выставлять имеющими особенный авторитет для нас. И в настоящем случае нам кажется, что он преувеличивает неудобства общинного владения, до странности уменьшая вредные следствия других обстоятельств, затрудняющих успехи нашего земледелия. Нам кажется даже, что он не совершенно отчетливо знает различные порядки, по которым делится у нас земля. Он воображает, что раздел по тяглам совпадает с разделом по ревизским душам. Это ошибка. В одних селах земля делится по тяглам, в других по ревизским душам. Ниже мы увидим причины такого различия, их объяснит нам Гакстгаузен. Далее Тенгоборский воображает, что в тех случаях, когда излишняя земля навязывается зажиточным семьям против их воли, община находится в нормальном положении. Он не замечает, что странно говорить, будто человек может считать невыгодою обширность своей земли, и по его рассказу выходит, будто наши поселяне обременяются излишеством своих земель и сами не знают, что делать с таким бременем. Ниже Гакстгаузен объяснит нам, в каких случаях и на каком основании происходят эти ненормальные явления, ненормальность которых не замечается Тенгоборским. Еще далее Тенгоборский, забыв, что несколькими страницами выше он доказывал невозможность покинуть трехпольное хозяйство, воображает, будто бы наше земледелие находится в таком положении, что без общинного владения было бы выгодно применять к улучшению земли такие средства, действие которых обнаруживается только через несколько лет, -- если б он не воображал этого, он не поставил бы общинное владение препятствием к таким улучшениям, которые и без общинного владения были бы невозможны. Ниже Гакстгаузен объяснит нам, что затрата капиталов на улучшение земли (препятствием к которой Тенгоборгский считает общинное владение) невозможна ни при каком способе владения землею в настоящее время и останется невозможною, пока не изменятся условия нашего земледельческого быта, а когда они изменятся (именно, когда возвысится ценность земледельческих продуктов и т. д., и т. д.), то капиталы будут затрачиваться на улучшение земли " при сохранении общинного владения. Ко всем этим недоразумениям надобно прибавить неточность, замеченную нами в выписках, сделанных Тенгобарским из Гакстгаузена, и "Экономическому указателю" будет понятно, почему Тенгоборский не кажется нам великим авторитетом в своих рассуждениях. Но, по мнению "Экономического указателя", г. Тенгоборский есть великий авторитет, и мы, по своему невежеству, должны предпочесть мнение столь ученого журнала нашим собственным соображениям. Итак, мы послушно признаем Тенгоборского великим экономическим мыслителем. Каково же мнение этого мыслителя об общинном владении? Он признает такой порядок вещей очень неудобным, но полагает, что его отменение повлекло бы за собою бедствия, гораздо более значительные, нежели те неудобства, какие представляются его сохранением, и что потому общинный порядок владения должен быть сохранен. Опять, мы не можем совершенно согласиться с Тенгоборский во взгляде на выгоды, представляемые по его мнению сохранением общинного владения. Некоторые из обстоятельств, кажущихся ему выгодными, для нас казались бы невыгодными; но, к счастию, мы полагаем, что Тенгоборский преувеличивает последствия, которых ждет от сохранения общинного порядка, как преувеличивает его неудобства. Этот порядок обеспечивает огромному большинству поселян пользование землею. Он предотвращает излишнее неравенство состояний между членами общины: этих выгод, на наш взгляд, совершенно достаточно для предпочтения общинного владения всякому другому. Мнение Тенгоборского о других выгодах, будто бы приносимых этим порядком, нам кажется следствием малого знакомства автора с русскою историею. Земледельческий класс, хотя и всегда пользовался у нас землею по общинному порядку, не всегда являлся в русской истории с тем неподвижным характером, каковой воображает видеть в нем Тенгоборский, слишком доверившись общей обычной фразе о неподвижности, свойственной земледельцу в Западной Европе, и применив эту бездоказательную фразу к русскому поселянину. Нам здесь нет нужды толковать о том, каков характер западного европейского поселянина. Напомним только о том, что казаки были большею частью из поселян и что с начала XVII века почти все драматические эпизоды в истории русского народа были совершены энергнею земледельческого населения 5.
Мы далеко не во всем соглашаемся с Тенгоборским в мнении как о неудобствах, так и о выгодах общинного владения; зачем же мы привели его суждение об этом предмете? Единственно затем, чтобы показать тот путь, которым начинают развиваться наши сведения об экономической науке. Вот мы уже знакомы с Тенгоборскмм и воображаем даже, что можем замечать его ошибки, чувствуем даже (о, как велика бывает самоуверенность невежды!), что предмет, о котором идет дело в настоящем случае, именно выгоды и невыгоды общинного владения, понимается нами лучше, нежели Тенгоборским. Словом, Тенгоборский не удовлетворяет нас, и мы хотим искать сочинения, в котором вопрос, занимающий нас, рассматривался бы с большею основательностию. Хлопоты об этом не отнимают у нас много времени: сам Тенгоборский указывает нам "а какого-то Гакстгаузена, написавшего будто бы интересное сочинение о сельскохозяйственных вопросах России. Что это за Гак-стгаузен? Посмотрим, что такое он говорит. Начинаем читать Гакстгаузена и видим, что мнения Тенгоборского об общинном владении,-- и не только мнения, но и решительно все сведения об общинном владении, -- заимствованы Тенгоборским из Гакстгаузена, впрочем, заимствованы, по обычаю всех компиляторов, не без некоторых промахов и недоразумений. Это замечание служит для нас поводом к такому умозаключению: если Тенгоборский, великий ученый по мнению "Экономического указателя", находил совершенно достаточными для поддержания своей ученой славы сведения, почерпнутые из Гакстгаузена, то и нас теперь, когда мы познакомились с Гакстгаузеном, никто не может не признать людьми замечательной учености. Мы имеем у себя на столе книгу Гакстгаузена, следовательно, по вопросу об общинном владении, обладаем всеми теми средствами учености, какими владел Тенгоборский. Итак, в этом деле мы перестаем быть невеждами, напротив, становимся, подобно Тенгоборскому, великими учеными. Читатель! Что вы найдете прочного в наше время? Некогда очень прочною вещью было невежество; бывало, человек, воображавший себя ученым, воображал себя разделенным непроходимой пропастью от людей, которых не угодно было ему считать учеными. Увы! теперь и эта монополия шатается. Ныне, лишь была бы охота, каждому доступны средства приобрести обширные знания в предмете, который его интересует. Вот хотя бы и наш пример. Давно ли "Экономический указатель" находил в наших замечаниях об общинном владении доказательства невежества, а вот теперь мы уже знаем об этом предмете ни на волос не меньше, нежели знал сам Тенгоборский, которого даже "Экономический указатель" признает великим ученым. В грустное время живем мы с вами, читатель! Ныне нельзя гордиться перед своими сотоварищами не только каким-нибудь другим, менее достойным уважения преимуществом, но нельзя гордиться даже ученостью: к великому сожалению нашему, знание сделалось ныне доступно не одним цеховым ученым, но решительно каждому, имеющему охоту или чувствующему потребность приобресть знание. Грустное время, когда мы повсюду вокруг себя видим исполнение могущественных слов, произносимых духом нашего века: "Восстань, спящий, и воскресни из мертвых!"
Но довольно об этом грустном предмете. Пора нам заняться Гакстгаузеном. Книга его, к сожалению, слишком мало еще известна у нас, хотя первые два тома ее вышли уже десять лет тому назад. В свое время "Современник" указывал русской публике на это замечательное сочинение и представлял некоторые извлечения из него ("Современник", томы V и VI, Смесь). Мы прежде всего воспользуемся общими замечаниями, которые были тогда сделаны нашим журналом о происхождении и характере книги Гакстгаузена.
"Г. Гакстгаузен говорит в своем предисловии, что "он уже давно посвятил себя изучению сельских учреждений во всем их объеме, во всем, что касается до устройства общин, до состояния земледельцев, до отношения их к семейству, владельцу земли (там, где крестьяне находятся в зависимости), к общине и к государстзу,-- что он старался изучать и наблюдать непосредственно собственными глазами жизнь так называемых низших сословий" и прочее. Несколько лет тому назад прусское правительство дало г. Гакстгаузену средства для его ученых роэысканий, поручив ему исследование сельского устройства в прусской монархии. С 1830 года по 1838 год он объездил с этой целию все прусские провинции. Разбирая историческое развитие некоторых сельских учреждений в Пруссии, г. Гакстгаузен иашел в них различные отношения, нисколько не объяснимые чисто германским народным бытом. В некоторых частях Германии, с XI до XII века, обитали славянские племена, впоследствии истребленные или огерманизированные; этот исчезнувший славянский народный быт мог служить источником тех сохранившихся загадочных и особенных сельских отношений. Автор, желая объяснить себе этот предмет, счел необходимым ближе познакомиться с славянскими народами, особенно с теми, которые живут на своих первобытных местах и самобытно, беспримесно развивают свою народную жизнь. В прусских провинциях, до сих пор обитаемых славянскими племенами: кашубами, мазурами, верхними силезцами, поляками, сельские учреждения не могли сохраниться в своей первобытной чистоте, они развивались под влиянием соседственных германских племен; что осталось в них своего славянского, что приобрели они от германского племени, отличить очень затруднительно. Для этого г. Гакстгаузен предпринял путешествие в славянские земли: в южные провинции Австрии, Сербию, Болгарию и преимущественно в Россию. В России он нашел полные пособия для своих ученых исследований: он не только был поручен правительством вниманию и покровительству местных начальств, но ему еще были сообщены документы из архивов и правительственных мест.
"Г. Гакстгаузен начал свое аграрное путешествие по России весной 1843 года. Сперва он отправился на север, осмотрел часть обширного лесного пояса России, потом объехал губернии Казанскую, Саратовскую, Пензенскую, Тамбовскую, Воронежскую, Харьковскую, Екатеринославскую и из Керчи предпринял небольшое путешествие в южно-кавказские земли, объехал Крым и берегом достиг до Одессы. Из Одессы он отправился в Подолию и Волынию, доехал до Киева и через Чернигов, Орел и Тулу возвратился в ноябре месяце в Москву. Изданные им теперь два тома заключают в себе часть наблюдений и обильных материалов, собранных им в России". ("Современник", том V, Смесь, стр. 247.)
"Обилие документов (замечает "Современник" в другом месте) о нашем общественном быте и особенно обо всем, что касается до сельских учреждений, собранных автором из официальных источников, придает особенную важность книге барона Гакстгаузена. Сам барон Гакстгаузен по понятиям, убеждениям, образу мыслей и занятиям -- немецкий дворянин, католик и агроном". ("Современник", том VI, Смесь, стр. 38.)
Прежде нежели начнем мы делать извлечения из Гакстгаузена, мы считаем не излишним несколько подробнее развить замечание, представленное нами выше из VI тома "Современника" относительно убеждений, которыми руководился немецкий агроном в своих суждениях об общественных делах.
Во-первых, надобно сказать, что Гакстгаузен по своим политическим мнениям не только не республиканец или хотя бы либерал, но даже не просто консерватор, а такой реакционер, какие в Германии могут быть встречаемы только между помещиками некоторых прусских провинций. Он видит единственное спасение для Пруссии в восстановлении прежней неограниченной власти короля и считает совершенной погибелью для этого королевства не только конституционное устройство, введенное в Пруссии событиями 1848 года, но и предшествовавшее тому учреждение Общего собрания сословий королевства в 1847 году. Он считает врагом бога и родины каждого немца или француза, не признающего самодержавной власти необходимостию для Германии или Франции. Он не только желает восстановления самодержавной власти в тех странах Западной Европы, где идет борьба между самодержавием и конституционным устройством, но желал бы ввести самодержавную монархию даже в Северной Америке, которую ставит, относительно политического устройства, гораздо ниже России.
Такой человек, конечно, не может быть заподозрен в особенном сочувствии " социализму, или коммунизму; и действительно, Гакстгаузен гнушается этими системами и прямо называет их порождением дьявола.
Об этих мнениях Гакстгаузена каждый из его западноевропейских читателей, конечно, судит сообразно своему взгляду на политические вопросы: одному может нравиться, другому не нравиться политический образ мыслей Гакстгаузена. Но все отдают ему полную справедливость в том отношении, что он хороший агроном и основательно знает сельскохозяйственные учреждения всех стран Западной Европы, а в особенности Германии, которую изучил в сельскохозяйственном отношении превосходно; и не только хорошо знает он эти учреждения, но и судит о них вообще справедливо. Он человек в высокой степени практический относительно тех дел, в которых может иметь самостоятельное мнение по близкому знакомству с ними. Политикою он не занимался; рассуждая о политических вопросах, он по преданию принимает понятия, господствующие в сословии, среди которого он воспитался и живет. Но как скоро речь пойдет о каком-нибудь сельскохозяйственном вопросе, Гакстгаузен является уже не прусским помещиком, а просвещенным, опытным и проницательным сельским хозяином. Тут ему нет уже никакого дела до того, как думает об этом вопросе та или другая политическая партия. Он смотрит только на то, каковы сельскохозяйственные и вообще экономические последствия этого учреждения. Он отвергнет учреждение, нравящееся его политической партии, если это учреждение найдет невыгодным или неудобным для народного хозяйства. Он будет защищать сельскохозяйственное учреждение, не нравящееся его политическим друзьям, если найдет, что это учреждение полезно для национального хозяйства. Он прямо окажет: "экономическая область должна быть чужда политических предубеждений или пристрастий: вопросы о национальном благосостоянии выше споров о формах политического устройства. Притом же экономические вопросы не имеют необходимой связи с политическими".