"Итак (заключает Гакстгаузен), мы видим, что Россия нимало не может бояться тех революционных стремлений, которые ныне грозят Западной Европе; не должна бояться пауперизма, пролетариата и учений социализма и коммунизма, потому что с этой стороны Россия есть здоровый организм, не подверженный болезни.
"Не таково положение дел в остальной Европе. Пауперизм и пролетариат -- это гнойные язвы, порожденные организмом новейших западных государств. Могут ли они быть исцелены? Коммунистические врачи предлагают совершенное разрушение и уничтожение существующего организма, говоря, что на пустом месте удобнее всего возвести будет новое здание. Но из смерти никогда не рождается жизнь! Верно одно только то, что если эти люди приобретут силу действовать, то начнется в Западной Европе не политическая, а социальная революция, война против всякой собственности, совершенная анархия. Образуются ли тогда в Западной Европе новые национальные государства и на каких нравственных и социальных основаниях? Кто поднимет завесу будущего?
"Какую роль возьмет на себя, при этих событиях, Россия? "Сижу у моря w жду погоды", -- говорит русская пословица"]. (Гакстгаузен, т. I, стр. 124 и след.)
Сделаем теперь несколько замечаний о содержании представленного нами отрывка. Прежде всего очевидно, что Гакстгаузен нимало не скрывает от себя неудобств, существующих при общинном владении землею; очевидно, что разумнейшею системою издавна привык он считать систему наследственной поземельной собственности, среди которой он родился и воспитывался, которая срослась со всеми его понятиями; очевидно, что если отдает он преимущество русской системе общинного владения перед западноевропейским, то делает это [не по наклонности к тому, что он называет коммунистическими бреднями, ему ненавистными, а единственно] вследствие того, что факты, найденные им в России, слишком ясно доказали ему, что общинное владение землею имеет свои выгоды, которых лишена система наследственной поземельной собственности, и что эти выгоды чрезвычайно важны. Он судья честный, но взявшийся за дело с предубеждением против общинного владения. Если его предубеждение побеждено ближайшим изучением дела, это, конечно, приносит большую честь его добросовестности, "о с тем вместе доказывает и чрезвычайную силу тех фактов, которые представились ему при изучении нашего поземельного порядка. Видно, что преимущества Noтого порядка слишком велики, если ими рассеяны все соображения и сомнения, которые должен иметь против них человек, подобно Гакстгаузену, привыкший считать наследственную поземельную собственность необходимостию. После этого общего сделаем несколько частных замечаний.
Прежде всего обратим внимание на слова Гакстгаузева, что порядок раздела земли в разных областях и разных общинах различен. Иначе и не должно быть при чрезвычайном разнообразии в положении различных наших областей. Никто из образованных людей в настоящее время не требует монотонного регламентирования: пусть в каждом месте люди живут и ведут свои дела так, как удобнее для того места. Важно только то, чтобы общий дух учреждений был одинаков во всех местах единоплеменного народа; да и это важно только потому, что самому народу такая общность духа сродна и мила.
Единственным полезным изменением в порядке общинного владения Тенгоборский, как мы видели, признает постепенное уничтожение привычки составлять каждый участок из нескольких разбросанных клочков земли. Гакстгаузен говорит, что в некоторых местах сам народ уже ввел это улучшение и уравнивает неодинаковость почвы в разных полосах дачи тем, что объем участка увеличивается или уменьшается, смотря по качеству почвы.
Как мнение о том, что общинным владением предупреждается пролетариатство, так и приговор о том, что этим порядком затрудняются успехи сельского хозяйства, Тенгоборский занял у Гакстгаузена. Но он не заметил того важного обстоятельства, что выражение "таким порядком дел очень затрудняются успехи сельского хозяйства" относится у Гакстгаузена только к одному и в многих способов раздела общинной земли, именно к ежегодному переделу, или по крайней мере к переделу всей общины каждый раз, как только является новый домохозяин. "Очень затрудняется" -- эти слова Гакстгаузена вовсе не относятся к другим усовершенствованным способам передела земель; именно, Гакстгаузен прямо противополагает ежегодному переделу, который считает очень затруднительным, передел на продолжительные сроки, передел по ревизиям, к которому у Гакстгаузена вовсе не относится эпитет "затруднительный" или "невыгодный", а напротив того, такой способ признается у Гакстгаузена удобным и выгодным. Вообще Гакстгаузен убедился, что "здравый, практический смысл" русского народа давно придумал меры к отстранению тех неудобств, какие могут представляться переделами земли при настоящем положении земледелия в России. К этому можно прибавить, что если во многих местах порядок раздела не соответствует еще требованиям рационального хозяйства, то, конечно, этот нерациональный порядок держится не по невозможности улучшить приложение принципа, а потому только, что на практике не сопровождается еще слишком чувствительными неудобствами; когда же эти неудобства сделаются чувствительными для поселян, то, конечно, у поселян достанет здравого смысла, чтобы ввести в свой обычай нужные видоизменения по примеру того, как они введены уже поселянами тех мест, где оказались нужными.
Как человек [практический, Гакстгаузен справедливо замечает, что если бы общинное владение и действительно было по теории препятствием к приложению капиталов для возвышения земледельческого производства по примеру Западной Европы, то и без общинного владения такое приложение капиталов в действительности еще невозможно в России. Потому, говорит он, в России пока еще не существует тех выгод на стороне наследственной поземельной собственности, какие существуют в Западной Европе; он доказывает это сравнительным расчетом, обнаруживающим ничтожность действительной потери для русского хозяйства от перенесения этого хозяйства с одного участка на другой. Если бы кто-нибудь вздумал оспаривать расчет, сделанный Гакстгаузеном, как слишком низкий, то мы легко могли бы доказать такому недовольному, что пропорция потери, принимаемая Гакстгаузеном, не только не ниже, а напротив, выше действительных потерь при подобных переменах, как в расчете для западноевропейского хозяйства, так и в расчете для русского хозяйства. Если это может принести удовольствие "Экономическому указателю", мы готовы подробною сметою доказать, что Гакстгаузен преувеличивает потерю немецкого хозяина при перенесении хозяйства с одного участка на другой, и готовы представить подобное же доказательство и относительно русского хозяйства.
Далее встречаем мы у Гакстгаузена мудрую и благотворную мысль, с которой совершенно согласен и Тенгоборский: кто хочет успехов нашему сельскому хозяйству, тот не должен желать никаких принудительных изменений в порядке общинного владения. Доверимся здравому смыслу наших поселян; они сами сумеют ввести в обычай раздела все те улучшения, какие окажутся нужными при дальнейших успехах нашего земледелия. Менее, нежели кто-нибудь, расположены мы считать непогреши-тельным кого-нибудь из живущих на земле вообще, или русского поселянина в особенности, но неприлично и несправедливо кажется нам доходить до другой крайности, в которую увлекаются очень многие между нам", так называемыми образованными людьми, и воображать, будто поселянин (русский или иностранный все равно) наделен здравым смыслом в меньшей степени, нежели мы. Почему знать, быть может, он способен так же, как и мы, понимать свои выгоды и довольно благоразумно вести свои житейские дела? Быть может, даже излишнее наше вмешательство в его дела приносит иногда ему больше вреда, нежели выгоды. Если уже мы так заботливы о его выгодах, то можем мы ограничиться только советами, как ограничиваемся этим средством в сношениях друг с другом. Захочет он послушать нашего совета -- хорошо; не послушает -- подумаем о том, хорош ли был наш совет. Для тех из читателей, которые следили постоянно за "Современником", нет надобности в этой оговорке, чтобы увериться в нашем образе мыслей о подобных предметах. Они знают очень хорошо, что доброе согласие со стороны человека, судьбу которого надобно улучшить, мы считаем необходимым условием для того, чтобы судьба его действительно улучшалась. Без доброй воли и добровольного согласия человека невозможно сделать ничего истинно полезного для него. Мы почли нужным упомянуть здесь об этом нашем убеждении только потому, что имели случай слышать от одного из наиболее уважаемых нами ученых сомнение относительно того, какими средствами считаем мы полезным поддерживать общинное владение, защитниками которого являемся. Если когда-нибудь было употреблено нами об этом предмете выражение, подававшее повод к какому-нибудь сомнению, мы нимало не постыдимся сказать, что это выражение не точно или ошибочно передавало нашу мысль, и если нужно, готовы взять его назад. Менее, нежели кто-нибудь, мы расположены сочувствовать таким теориям, которые не ставят всей надежды своей на успех единственно в разумном и совершенно добровольном предварительном убеждении тех людей, польза которых имеется в виду. [Альфа и омега наших стремлений -- всевозможный простор для развития личности].
Но возвращаемся к рассмотрению отрывка, приведенного нами из книги Гакстгаузена. Сравнивая Германию, в различных областях которой существуют разнообразные порядки относительно владения землею, с Англией, в которой господствует исключительный принцип неприкосновенности наследственного нераздробимого владения, и Франциею, в которой господствует также исключительный принцип неограниченной перепродажи и раздробления земли, Гакстгаузен находит, что разнообразие, существующее в Германии, выгоднее для национального благосостояния, нежели исключительность французской и английской систем. Мы прибавим, что когда без нарушения различных порядков владения землею устраняются препятствия, мешающие ныне успехам нашего земледелия и не имеющие ни малейшей связи с принципами общинного владения землею или частной поземельной собственности, то положение России будет еще разнообразнее, нежели положение Германии.