Кайданов. А что вы скажете, когда узнаете, что они живут на моих хлебах, что его именье -- мое именье.
Полянский. Это как? Извините, слишком заговариваетесь. Именье отца вашей супруги -- его именье, родовое его именье, это всем известно.
Кайданов. Это всем известно, не спорю. Но известно ли вам... (Кайданов становится все развязнее, видя, что Полянский тревожится и теряет бодрость).
Глашенька (еще энергичнее повторяя чесание). Свербит, -- ах, как свербит! Все тело так и свербит!
Кайданов. А вот позвольте, моя милашечка, я помогу вам немножко. (Почесывает ее, сам продолжает.) Вы не приревнуете старика, Аркадий Тимофеевич?
Глашенька. Кхи, кхи.
Кайданов. Так, да вот еще так (чешет ее) да вот еще так, милашечка, красоточка вы моя. Возвращаясь к нашему разговору, Аркадий Тимофеевич. Вы говорите: его именье. И я согласен: его именье -- его именье. Но известно ли вам, сколько стоит его именье? Пятьдесят тысяч, много шестьдесят, -- семидесяти слепой дурак, и тот не даст; -- с этим вы согласны?
Полянский. Слышал, что так.
Кайданов. А сколько долгов на этом именьи, известно ли вам? Без процентов ровно девяносто две тысячи пятьсот...
Глашенька (встает). Я уйду, Аркадий Тимофеевич, мне стыдно сидеть при них, -- что они обо мне может быть думают! Да и больно свербит тело от этой рубашки. Я пойду к вашей хозяйке, там свою надену. Я вас там буду ждать, Аркадий Тимофеевич (с особенным выводом голоса, чтобы он не мог не понять, о ком она говорит) -- слышите, Аркадий Тимофеевич. (Глашенька ушла.)