Циркуляр утверждает, что "газеты суть коллективные силы, организованные в государстве", и что они "должны подлежать особенным правилам". Вот, по нашему мнению, заблуждение, хроническое заблуждение, внушавшее столько ошибочных мер французским правительствам. Газеты -- только средство обнаруживать врожденную способность: это -- машины и, подобно всем другим машинам, должны быть свободны в своем правильном действовании и подлежать суду только тогда, когда ими совершается преступление. По этому определению, которое мы считаем и справедливым, и благотворным, нет надобности создавать для газет особенные проступки и преступления -- они должны подлежать общим законам: в этом и состоит единственное их требование, которое столь редко было исполняемо. Закон, общий для всех, говорит, что человек, злоупотребивший орудием для совершения преступления, должен быть наказан; но справедливость требует, чтобы наказывался только тот, кто действовал с полным сознанием преступности своего дела, то есть совершил преступление, предусмотренное, определенное законом, внесенное в закон. Мы очень твердо знаем теперь, что декрет 17 февраля 1852 года есть закон и притом органический закон; но определены ли в нем ясно все проступки, за которые газеты могут подвергаться замечаниям, временной остановке издания и запрещению? Бесспорно, не определены, -- и вот почему мм считаем снисходительность правительства единственным обеспечением, какое в сущности имеем.
Важность, придаваемая правительством стеснительным мерам, -- великое самообольщение. Правительство думает находить в стеснении источник силы, -- оно обманывается. Единственный источник силы для правительства -- признательность, внушаемая его благодеяниями, уважение, внушаемое его справедливостью. Уклоняться от испытания посредством безусловно свободной критики, когда имеешь сознание быть властью благотворною и необходимою, значит унижать и ослаблять себя.
Сделаем еще только одно замечание. Правительство обещает обнаруживать в наказаниях "дух великой справедливости, умеренности и твердости". Мы хотим верить, что его намерение таково; но от этого мы не подвигаемся ни на один шаг вперед, пока мы не имеем ясного определения различных проступков, которые можем мы совершать. Стеснение остается в уме писателя, если даже не находится в намерениях правительства. Иго тогда тяжеле, чем хотят налагающие его. Чувство безопасности не внушается по произволу, и пика журналы не будут иметь других гарантий, кроме снисходительности правительства, к ним можно применить фразу великого оратора: "Посмотрите, каковы они стали благодаря снисходительности".
К счастию, жизненность их очень велика. Все французские правительства их преследовали, некоторые пытались убить их, и известно, каков был результат этой бессильной попытки, например, для реставрации. С 1789 года не раз шпага владычествовала над пером, своим вечным соперником; но перо, презирая бури, всегда могло сказать шпаге, как тростник говорил дубу: "я гнусь, но не сломлюсь". Если мы не безусловно свободны, то мы независимы, и этого довольно, -- по крайней мере для читателя, а что катается до журналистов, мы им напомним для их ободрении слова, которыми 63 года назад Портали14 заключил свою прекрасную речь о свободе печати:
"Пусть не унывают просвещенные н благородные писатели. Мы им скажем: "идите вперед вы могущие разлить потоки света на все важные вопросы, обсуждаемые в советах нации; идите вперед вы, имеющие мужество провозглашать истину и бороться с несправедливостями и злоупотреблениями власти; идите вперед вы, по своей проницательности и патриотизму заслуживающие быть участниками в деле законодательства, хотя бы ваше положение и не позволяло вам быть членами законодательной власти, вы, достойные подтотовлять наши труды и разделять славу за них, вы, ежедневно посеевающие в обществе благие мысли просвещения и планы, достойные отечества и лучших веков. Вы занимаете самую независимую из общественных должностей!"
Интерес, с каким общество следило за прениями о законах, которым теперь подчинена французская журналистика, конечно уменьшался с каждым днем, когда открылось, что эти прения не поведут ни к какому непосредственному практическому результату, и таким образом правительство увидело, наконец, возможность выступить энергичнее прежнего для прекращения полемики, ему неприятной. В "Монитёре" 27 сентября явилось следующее объявление:
"Под предлогом доказать, что журналистика не свободна, многие газеты производили на декрет 17 февраля 1852 года нападения, выходящие из крайних пределов права разбора.
Уважение к закону нераздельно с пользованием законною свободою.
Против писателей, забывающих это уважение, правительство могло бы воспользоваться властью, ему принадлежащею. Оно не хочет делать этого после недавней, добровольно принятой им меры, освободившей периодические издания от замечаний, которым они подверглись.
Правительство, оставаясь верно своим принципам умеренности, не может также не исполнять лежащей на нем обязанности охранять уважение к закону.