Прибавлю, что умеренность особенно необходима в административном суде относительно газет. Я самым сильнейшим образом обращаю ваше внимание на это. Правительство имеет решимость и обязанность не давать принципу своей власти ослабевать; но именно по этому самому оно должно вводить в свободу прения только те ограничения, которые предписываются уважением к конституции, к законности императорской династии, интересами порядка, общественной нравственности и религии.
Таким образом, правительство, далекое от мысли требовать раболепного одобрения своих действий, всегда будет допускать серьезное противоречие. Оно не будет смешивать права контроля с систематическою оппозицией} и рассчитанным зложелательством. Правительство самым сильным образом желает того, чтобы его власть была просвещаема прением; но оно никогда не потерпит, чтобы общество было тревожимо преступными возбуждениями или враждебными страстями.
Содействуя мне, г. префект, вы будете равно удаляться и от слабости, допускающей злоупотребления свободы, и от излишества, стесняющего свободу".
Циркуляр, как видим, очень щедр на уверения, которыми могла бы смягчиться существенная мысль его о том, что административная опека над газетами должна продолжаться. Он содержит очень много либеральных фраз и даже дает косвенное обещание, что правила, которым ныне подлежит журналистика, будут раньше или позже изменены. Около того же времени правительство вздумало прибегнуть к новому способу останавливать газетную оппозицию и первый пример этого нового средства опеки показало на двух газетах, которые нарочно были выбраны из числа незначительных. Вместо "замечаний" (avertissements), которые посылались для напечатания в виновную газету, подвергавшуюся опасности временной остановки издания после двух таких замечаний, были только напечатаны в "Монитёре" "сообщенные объяснения" (communiqués), выражающие порицание, но не имеющие никаких юридических последствий. Это было косвенным указанием, что если правительство и не хочет формальным образом отменить систему замечаний, то вообще на практике расположено следовать более умеренной системе относительно журналистики. Газеты, поддерживающие нынешнее правительство, конечно распространились в похвалах умеренности его и "либеральным тенденциям" циркуляра министра внутренних дел. Но другие газеты не изменили своего мнения. Полемика против декрета 17 февраля 1852 года естественно стала ослабевать, когда журналистика увидела из объяснения "Монитёра" 18 сентября, что критика этого декрета не достигает успеха, не поведет к его отмене. Но все-таки, постепенно ослабевая, полемика эта продолжалась еще довольно долго. Некоторые из статей, особенно в "Presse", отличались прежнею резкостью. В пример приводим статью из "Presse" 23 сентября:
"Два "сообщенные замечания", напечатанные ныне "Монитором" (говорит "Presse"), вновь обращают наше внимание на циркуляр, посланный к префектам г. министром внутренних дел. Некоторые газеты, не замечая существенного его характера, подвергают разбору разные его подробности. Так, "Patrie" 12, ныне во второй раз радующаяся "либеральным тенденциям" этого циркуляра, жалеет, что оставила в прежней силе правила относительно замечаний, даваемых газетам, и к довершению своего довольства требует, чтобы эти административные замечания были сравнены с судебными приговорами, то есть, чтобы они теряли свою силу через два года, чтобы замечание не было нескончаемым наказанием. Сохраняя питаемое нами достодолжное уважение к "Patrie", мы осмелимся сказать, что она занимается мухами, не замечая слона. Министр внутренних дел понял смысл вопроса гораздо лучше, и надобно восстановить вопрос в том виде, в каком он представил его с откровенностью, за которую мы ему бесконечно благодарны.
Некоторые речи, произнесенные при открытии департаментских советов, подали надежду на перемену в нынешних законах о журналистике, и г. де-Морни формально сказал: "Амнистия служит вступлением к системе, в которую мы входим". Объявление г. министра внутренних дел прекращает эти химерические предположения. "Амнистия была просто свидетельством доброжелательства к французской журналистике", но она нимало не изменила декрета 17 февраля 1852. Этот декрет не есть временная мера, "как утверждали, к сожалению, многие", это -- по выражению, которое повторяет ныне "Монитёр", печатая фразу курсивом, -- это органический закон, принципы которого "тесно связаны с характером императорской власти".
Вот вещи, которые нам важно было знать. Мы были убеждены в них; но другие, в особенности "Constitutionnel"|3, имели по этому вопросу сомнения, которые быстро рассеяны словами министра. Хотя и обманутые в своих ожиданиях, они поспешили объявить, что они совершенно свободны, и доказали это, приняв чрезвычайную отвагу безусловно хвалить объявление "Монитёра" и циркуляр министра.
Эта гибкая логика, которая умеет проповедывать всякую господствующую систему и вечно держаться принципов, которые угодно выражать правительству, не составляет редкости, и если мы теперь обратили на нес внимание, так это потому, что она бесполезна. "Правительство, говорит циркуляр, будучи далеко от мысли требовать раболепного одобрения своих действий, всегда будет терпеть серьезные противоречия. Оно само желает получать от прений полезные указания для своей власти". Если дело только за нами, оно при всяком случае будет получать эти указания, и, чтобы начать ныне же, мы перечитываем циркуляр г. министра внутренних дел и, так как г. министр в двух нынешних сообщенных объяснениях снова говорит нам, что мы имеем "право подвергать критике правительственные действия" и что мы можем пользоваться этим правом "без всякой опасности", -- так как он говорит это, то мы ему скажем, что его циркуляр не везде достаточно ясен.
Правительство обещает "не стеснять обсуждения ничем, кроме ограничений, налагаемых уважением к конституции, законностью императорской династии, интересами порядка, общественной нравственности и религии". Это выражения очень неопределенные и вовсе неуспокоительные. Не могут ли сказать, например, что мы нападаем на конституцию, если, поддавшись фантазии рассмотреть ее, мы заметили бы s ней недостатки и предложили бы некоторые изменения? Могли ли бы мы, не нарушая уважения "к законности императорской династии", рассуждать общим образом о политических принципах? Наши отвлеченные размышления, могущие приводить к применениям, не были ли бы сочтены за нападения? Если бы нам случилось похвалить у другого народа политическую систему, различную от той, под которой мы живем, не были ли бы мы обвинены в косвенном возбуждении презрения к конституции? Исторические вопросы так или иначе почти всегда касаются прошедших и нынешних учреждений, и потому не могут ли нам быть воспрещены исторические воспоминания, которые покажутся опасными по сближению? Не надобно ли будет оставлять во тьме прошедшее из страха, чтобы оно не бросило света на настоящее? Можем ли мы безнаказанно вспоминать о бедствиях наших отцов и о тех, которые перенесли мы сами? Вот наши недоумения. Мы просим г. министра внутренних дел разрешить их.
Неопределенность становится ужасна, когда циркуляр говорит об общественной нравственности и религии. Оскорбление благопристойности -- вещь понятная: но что такое оскорбление общественной нравственности и религии, этого нельзя понять или это можно понимать тысячью разных способов, что одно и то же. Говорить, что какая-нибудь религия ложна, конечно, значит нападать на нее самым сильным образом, а между тем в странах, имеющих свободу исповеданий, каждому принадлежит право доказывать, что его религия одна только истинная и что, следовательно, все остальные ложны. Что касается до общественной нравственности, то г. министр внутренних дел, конечно, намерен понимать под нею только принципы, общие всем религиям, и в таком случае мы просим его заметить, что он обращает столы своего министерства в места метафизических состязаний.