Политическая журналистика во Франции имеет свободу подвергать разбору все действия правительства и объяснять их общественному мнению. Некоторые газеты, сделавшись незаметно для самих себя органами враждебных партий, требуют большей свободы, которая имела бы целью только облегчить им нападения на конституцию и основные законы общественного порядка. Императорское правительство не отступит от системы, которая, оставляя достаточный простор духу критики, прения и разбора, предотвращает гибельные последствия лжи, клеветы и ошибки".
Это извещение произвело неблагоприятное впечатление на публику, и газеты подвергли его строгому разбору. Для примера мы приведем статью, которую в тот же самый день напечатала "Presse":
"Монитёр" произнес решение. Нового декрета о журналистике не будет: в законодательстве 1852 года не будет сделано никаких перемен. Газеты имеют достаточно свободы для того, чтобы подвергать критике действия правительства и объяснять их общественному мнению; те, которые требуют большей свободы, служат, сами того не зная, органами враждебных партий, хотящих низвергнуть конституцию и основные законы общественного порядка. Вот что "Монитёр" объявляет газетам. Мы не хотим спрашивать, не придает ли слишком много важности и журналистике и враждебным партиям предположение, что журналистика может вооружить враждебные партии силою, способною стремиться к таким результатам.
Если бы мы говорили от имени правительства, мы не захотели бы посредством таких слов представлять его существование зависящим от нескольких перьев. Но говорить от имени правительства не наша обязанность, и "Монитёр" -- лучший судья того, что он говорит и хочет говорить. Но так как нынешнее объявление "Монитёра" неоспоримо есть правительственное действие, то мы заметим, что никто не просил правительство открывать простор "для лжи, для клеветы и ошибки". Ложь и клевета составляют проступки, подлежащие суду трибуналов, и даже ошибка, сделанная непреднамеренно, есть проступок, не ускользнуиший от внимания законодателя. Мы, кажется, прочли решительно все написанное об этом предмете, в недолгий период надежды, прекращаемый ныне объявлением "Монитёра", но из тех желаний, которые мы находим в газетах, не было ни одного несовместного с конституцией) и основными законами общественного порядка.
Была ли бы опасность для конституции, была ли бы опасность для общественного порядка, если бы газетам возвращена была общая свобода, принадлежащая труду и промышленности, через уничтожение предварительного разрешения, если бы через уничтожение замечаний они возвращены были в обыкновенное ведомство юридической подсудности? Мы не думаем этого и, пользуясь свободою, оставшеюся нам по "Монитёру", говорим, что не думаем этого. Нетрудно было бы доказать наше мнение, но бесполезно ратовать аргументами против факта, а факт здесь то, что "Моннтёр" не разделяет нашего мнения. Этим решается вопрос. 11оложение дел остается прежнее, и газеты должны ладить с ним, как знают. Стеснение падает на них, но ответственность и -- не побоимся сказать -- важнейшая часть вреда упадет на других".
Правительству показалось нужным несколько смягчить впечатление, произведенное безусловным характером объявления "Монитёра" о том, что правила, которыми стеснены газеты, не подлежат никаким изменениям. На другой день явился в "Монитёре" циркуляр министра внутренних дел к префектам, дополнявший объявление "Монитёра" разъяснениями, которые могли бы несколько уменьшить неудовольствие. Циркуляр начинался тем, что из амнистии, освободившей газеты от наказаний, полученных ими по закону 17 февраля 1852, напрасно выводили заключение, будто бы самый этот закон отменяется, -- напротив, амнистия была только милостью, а прежний закон сохраняет свою силу.
"Декрет 17 февраля 1852 года (продолжал циркуляр) не был, как утверждали, к сожалению, слишком многие, мерою временною, порожденною общественным кризисом и непригодною для обыкновенных времен. Без сомнения, как все политические законы, он может подлежать улучшениям, польза которых была бы доказана опытом; но принципы, на которых основан этот закон, тесно связаны с восстановлением правительственной силы во Франции и с учреждением единства власти на основании всеобщего вотирования.
Императорское правительство не опасается добросовестного разбора своих действий: оно так сильно, что не боится никаких нападений (и т. д. в этом роде). Но если неоспоримая его сила дает ему возможность безвредно переносить даже злоупотребления свободы, то соображения, не зависящие от боязни и основанные исключительно на общественном благе, налагают на него обязанность не отказываться от законных средств защиты, составляющих гарантию, а не стеснение для общества при правительств, которое служит полнейшим выражением национальной волн.
Право излагать и обнародовать свои мнения, принадлежащее каждому французу, есть приобретение 1789 года и не может быть отнимаемо от нации, столь просвещенной, как французская. Но это право не должно быть смешиваемо с свободою периодических изданий.
Газеты суть организованные в государстве коллективные силы и при всех правительствах подлежали особенным правилам {Вот мы видим, что само нынешнее правительство приводит оправданием для нынешнего положения политической журналистики те отношения, в которых старались держать ее прежние французские правительства.}. Итак, государство имеет права и обязанности предосторожности и надзора, исключительно относящиеся к газетам, и когда оно оставляет за собою власть прямо наказывать их проступки административным путем, оно не стесняет свободы мысли, оно только пользуется способом охранения общественных интересов. Пользование этим способом охранения, бесспорно ему принадлежащим, должно совершаться в духе великой справедливости, умеренности и твердости.