Ну, нечего и говорить, что как скоро Николай Федорович сделает предложение, ей не будет почти никакой возможности отказаться от него, -- отец стал бы настаивать всеми силами, нет сомнения, откроет даже, если она своею твердостью в отказе доведет его до того, что он скоро должен умереть, что она должна? выйти за Николая Федоровича, чтобы мать и родные не остались без куска хлеба, -- и она пожертвует своим счастьем. Но ведь кто поручится опять, что и это не то же дон-кихотство, не то же возведение в Дульсинеи? Нет, предоставлю все на твое решение, я не вправе говорить "нет", когда ты можешь сказать "да", когда мое "нет" оставит тебя нищею вместо того, чтобы жить тебе в довольстве".
Вот видите, как расстроилось мое так твердо принятое накануне решение: в каждой своей мысли, в каждом чужом слове я встречал противоречие ему. Уж и до этого случая три или четыре раза приводилось мне точно таким же образом решаться расстроить знакомство Николая Федоровича и через несколько часов опять оставлять свое решение, и после этого третьего раза я опять едва бы не решился на то же самое; но со времени этого разговора противоречие самой Марьи Владимировны уже придало слишком значительный вес на ту чашку весов, что стало нужно, чтоб дело дошло до конца, чтоб Марье Владимировне была возможность выбирать между бедностью и предложением Николая Федоровича, и я уж гораздо легче побеждал свои сомнения.
Сватовство
Но все-таки мое положение было несносно: совесть или что-то подобное очень беспокоило меня, и тем деятельнее старался я поскорее довести Николая Федоровича до сватовства: тогда уж одно что-нибудь, думал я, и не буду в неизвестности; уж чем скорее конец, тем лучше.
Николай Федорович посматривал с наслаждением на Марью Владимировну, видно было, что она ему нравится; она сама старалась как можно лучше обходиться с ним, -- он еще больше увеличивал ее благосклонность к нему. Я видел, что подходит время, когда можно заговорить с ним о сватовстве, и ждал только какого-нибудь случая, который бы больше расположил его к Марье Владимировне. Этот случай скоро нашелся. Было начало мая. 9 мая Николай Федорович был именинник, и я узнал, что старики Ясеневы, не имея возможности сделать покровителю Миши дорогого подарка, вздумали, чтоб Марья Владимировна вышила шелком картинку для пюпитра, -- знаете, эти маленькие пюпитры, которые ставят на столах, чтобы класть на них книгу. Она, разумеется, вышила, Миша отправился поздравить своего учителя и вручил ему от имени всех этот подарок. Николай Федорович, видевший несколько раз работу Марьи Владимировны, не закрытую по забывчивости или потому, что он входил нечаянно, тотчас угадал ее и был чрезвычайно доволен такою внимательностью. "Сама вышивала! Такая умная, такая прекрасная девица, такая красавица -- и вышивала для меня! И сколько тут нужно было трудов! Ведь это не то, что вышивать гарусом по канве: то топорная работа, а за этим сколько нужно просидеть, сколько нужно и искусства! И какой превосходный вкус! И какая удачная мысль -- я уверен, что эта мысль принадлежит ей -- вышить пюпитр! Она понимает, что для нас, ученых людей, нет ничего дороже того, что относится к книгам. Мило, мило! И как верно угадан мой вкус! Если б я сам выбирал картину, я из тысяч выбрал бы именно это. Что за милая девица! Ну, как же это так верно угадала мой вкус! Она хорошо должна знать меня, она для этого наблюдала меня, значит, я заслуживаю ее внимания, значит, она обращает на меня внимание!" Он только не открывал, может быть, хорошенько себе, а он уж был недалек от мысли, что, может быть, он и очень нравится Марье Владимировне, что она, пожалуй, и призадумывается о нем.
Самолюбие его заиграло непопусту; в самом деле, очень хорошо вышитая картинка была выбрана с большим вкусом и могла хоть кому очень понравиться. Николай Федорович просто восхищался ею, но нечего и говорить, что больше всего заставлял его восхищаться пюпитром не вкус, а то, что ему подарили такую прекрасную вещь. Он был приглашен на обед к Ясеневым и расточался в любезностях Марье Владимировне; она тоже старалась быть с ним сколько можно милее, и я с удовольствием видел, что он просто приходит от нее в восторг. -- "Хорошо же, подумал я, будем ковать железо, пока горячо". Вечером были у него гости, в том числе и я. Он, разумеется, похвастался своим пюпитром; все, разумеется, чрезвычайно хвалили его, потому что в самом деле можно было полюбоваться им. Я, сколько мог, старался тайком усиливать похвалы, нет-нет -- и опять обращал общее внимание на пюпитр. Вечер кончался маленькою закускою с тостами, и мы хотели пить первый тост за здоровье Николая Федоровича. "Нет, господа, -- закричал он: -- первый тост в честь той, чьи прекрасные ручки вышивали эту чудную вещь, -- и он поднял в руке пюпитр, -- чьи прекрасные глазки томили себя по целым часам за этою трудною работою, чьи милые уста так приветливо ныне улыбались мне!"
На другой день после этого я зашел к Николаю Федоровичу.
-- Ну, что ты поделываешь?
-- Да очень рад тебе, что пришел... ничего, сижу, лежу один и скучаю.
-- От тебя ж зависит быть одному.