В восемь часов отвез я своего развеселившегося приятеля к Андриянову и оттуда поехал к Ясеневым. Дорогою я снова стал обдумывать свое вчерашнее решение -- до этих пор, развлекая беднягу, я не имел времени хорошенько подумать о том, что мне должно делать. Нет, в самом деле, слишком большую ответственность на себя я принимаю: рассказать ей, -- да ведь это смешно, даже безрассудно, если не быть совершенно уверену, что она решится отказаться: как же это говорить ей: "вот этот человек хочет посватать вас, -- не правда ли, он дурак, и вы за него никогда не пойдете?" Для этого нужно быть уверену в том, что она не пойдет, а то введешь ее бог знает в какое неприятное положение: как ей быть и сказать, что она может пойти за него, если посватает, когда вы начинаете свою речь уверенностью, что она не пойдет, потому что он дурак? а потом, как же ей сказать: "я готова пойти за него", когда он еще не сватал и, может быть, и вовсе не будет сватать? Разумеется, почти насильно заставлять ее сказать: "не пойду" -- и если пошла бы. Лучше всего сделать ее саму судьею в ее же собственном деле: расскажу ей совершенно подобный случай, скажу, что я теперь в сомнении, что мне делать, и прошу у нее совета. Именно так и сделаю, это самое благоразумное. И в самом деле, я и теперь не умею сказать хорошенько: может быть,! это и было самое благоразумное, что я мог сделать. Только нет: делай, что должно, пусть будет, что будет, а всегда надобно напрямик действовать, а эти умные извороты, тонкие соображения, что окольная дорога лучше, -- только самообольщение. Впрочем, и то нужно сказать: хорошо рассуждать теперь, а тогда я решительно не знал, что мне делать, кроме этого: виноват я был, что подлые соображения заставили меня завязать это дело, а как раз оно завязалось, так вышло так запутано, что нельзя много и винить себя, если, распутывая его, только и его больше запутываешь, и сам больше запутываешься.

Приехавши к ним, я старался найти случай поговорить наедине с Марьей Владимировной; найти его было иногда трудно. К моему счастью, был у них один чиновник с женою, и Владимир Петрович, жена его и эти гости сидели уже за вистом, когда я вошел в комнату. Тотчас же я и начал говорить с Марьей Владимировной, о чем хотел.

-- Я приехал, собственно, затем, чтоб посоветоваться с вами, Марья Владимировна, как мне поступить в одном очень важном деле.

-- Я думаю, что это напрасный труд с вашей стороны, потому что обыкновенно мы не слушаемся советов, а делаем так, как сами думаем.

-- Обыкновенно -- так, но здесь не то: я твердо решился поступить так, как посоветуете вы.

-- Тем хуже для меня: трудно быть судьею в чужом деле ("так и есть, подумал я, все и всегда говорит мне: ты не имеешь права сам разрешать того, что касается судьбы другого"). Если можно, освободите меня от затруднительной роли оракула и решайте дело сами, как говорит вам ваша совесть, как требуют от вас ваши убеждения.

-- Но я сам имею такое же отношение к этому делу, в какое хочу поставить вас: я должен решить его, а между тем оно касается другого. Я, может, буду пристрастен, потому что дело идет о моем друге, и мне хотелось бы поступить так, как поступил бы на моем месте человек, совершенно свободный от искушения решить его пристрастно. Я прошу вас не оставить меня без вашей помощи в моем затруднительном положении.

-- Если так, говорите, что такое?

-- У меня есть один знакомый, человек, которого я считаю довольно умным и главное, человеком с чрезвычайно благородною, деликатною душою, человеком, чрезвычайно тяготящимся всякого рода зависимостью. Теперь он живет хорошо доходами с своего небольшого поместья, которое он получил в нынешнем году после смерти своей тетки, у которой он и жил, которая, как думали, умерла без завещания. Но это завещание нашлось, оно сделано в пользу ее родных братьев, и теперь в их руках, и через два-три месяца будет предъявлено для засвидетельствования в присутственные места, и его противники дожидаются метрического свидетельства и тому подобных документов, которые должны удостоверить, что они те самые лица, которым следует получить наследство. До того времени, когда они будут в состоянии выступить с своими притязаниями, -- о которых нет сомнения, что они будут найдены законными, потому что в самом деле, с этой стороны дело ясно, -- они, естественно, должны скрывать, что они владеют завещанием, потому что они боятся, опасаются, что я сам могу как-нибудь узнать их тайну, а потом открыть ее. Очень естественно, что настоящий владелец имения, узнав, что должен лишиться его, постарается все, что можно, обратить в деньги, -- опасение несправедливое, я не имею нужды говорить вам: никогда мой приятель не решится воспользоваться ни грошом, но с их стороны очень естественное. Что особенно неприятно, один из них ловким образом выманил у меня обещание никому не рассказывать того, что он мне откроет, говоря, что ему необходимо посоветоваться со мною, но что дело требует тайны. Я дал обещание. Теперь выходит что же? Через три-четыре месяца приятель мой останется без всяких доходов, потому что место занимает он очень незначительное и значительного не может занять, потому что нигде не кончил курса и чин тоже имеет он маленький -- всего губернский секретарь. Между тем у него три брата, которых он должен содержать, и сестра-невеста. Как же им быть? Я придумал было сделать это так: женить его на такой девушке, которая может обеспечить его своим приданым на несколько лет, пока он сам выслужится и будет мочь получить место с порядочным жалованьем. Так я и начал, было, делать, познакомил его с таким семейством, и дело пошло очень успешно. Но меня стало мучить сомнение: он -- человек такой деликатный, что ему слишком, мне кажется, тяжело будет жить в зависимости от жены, жить на ее счет; если я оставлю его бывать у них в доме, через три-четыре недели он сделает предложение -- через несколько месяцев после свадьбы, оставшись на женином содержании, будет в самом тягостном для него положении; объяснить ему этого дела, к несчастью его, не могу; что же мне делать? Я решаюсь расстроить его. Пусть будет, что будет я уверен, что ему лучше будет терпеть нужду, чем жить в отяготительной зависимости.-- Трудно сказать, что вам теперь должно делать. Андрей Константинович. Вы рассказали очень запутанное дело. Но скажите, пожалуйста, как вы сами можете решать, что для него тяжелее, бедность или зависимость? Нет, нужду чрезвычайно тяжело переносить. И знаете ли, что я вам скажу, -- извините, что я буду так откровенна: обыкновенно мы приписываем своим друзьям такие возвышенные, такие деликатные чувства, каких они в самом деле не имеют, -- ведь поэтому-то мы, а не другие люди, и дружны с ними, что нам они представляются лучше, чем есть на самом деле, а другим такими, как есть, обыкновенными людьми. Уверены ли вы, что не ошибаетесь точно таким же образом насчет вашего друга, не преувеличиваете его деликатности, его любви к независимости, не воображаете себе, что жить на женин счет будет для него гораздо тяжелее, чем в самом деле это будет для него? А я почти уверена, что вы преувеличиваете это. Знаете, ведь очень редко попадаются люди, которые много отличались бы в чем-нибудь от обыкновенных людей: разница бывает, но ведь эта разница только очень заметна, а не то, что в самом деле слишком значительна. Это все равно, что рост: если Петр ростом два аршина пять вершков, а Иван два аршина восемь вершков, то Иван уж и кажется нам богатырем перед Петром. Мы так за версту отличаем их по росту и говорим, что они разнятся друг от друга, как небо от земли, что перемешать их друг с другом никак нельзя. Оно и действительно, разница чрезвычайно резкая, очень бросающаяся в глаза, а велика ли она на самом деле? всего три вершка; почти все, что достанет один, достанет и другой, чего не достанет один, не достанет и другой. Очень мало людей, которые в жизни отличались бы существенно образом чувств от обыкновенных людей, а об обыкновенном человеке нечего и говорить, что жить на женин счет несколько лет для него вовсе не тяжело, вовсе даже не противно деликатности, и он не слишком-то станет мучиться этим. Но главное, как же можно располагать судьбою другого без его спроса? Ведь вы низвергаете его в бедность единственно потому, что вам кажется, что для него так лучше, -- какое вы имеете право на это? Пусть сам он обсудит, выберет, решит. Да разве выбор не всегда будет в его руках? Если он уж такой деликатный человек, как вы его себе представляете, если ему уж так тяжело будет жить на женин счет, то ведь он и не захочет воспользоваться ни одною ее копейкою: не всегда ли это будет в его власти? Но, главное, не забывайте того, что почти всякий человек гораздо слабее того, чем как думают о нем люди, подобные вам, если они его друзья: вы слишком склонны ценить достоинства в другом, это очень хорошо, это истинно человеческое чувство, но оно часто может вводить вас в ошибки в практической жизни -- верно вам часто уж случалось считать отъявленных взяточников честными людьми? В ком нет многих очень хороших свойств? Разумеется, тот сам одарен благородным характером, кто прежде всего заметит их и во всяком оценит человеке. Но как же можно представлять себе всех Сократами, героями добродетели, бескорыстия, самоотверженности, и т. д.? Положим, у вас идет дело в суде; чиновник, у которого оно было в руках, чрезвычайно хлопотал о нем, сделал то, что оно решено в месяц вместо того, чтоб могло протянуться год: прекрасно, значит, он хороший человек; да не смешны ли вы будете, не всегда ли почти обманете его ожидания, если по окончании дела не поблагодарите его за его хлопоты? Разумеется, из тридцати таких чиновников может встретиться вам один, который и откажется от вашего подарка, из тысячи найдется один, который даже может обидеться вашим предложением его, -- но не предложивши его всем остальным, вы поступали вовсе не так, как следовало вам поступить, вы, можно сказать, обманете их, возведши их в герои добродетели, тогда как они просто обыкновенные добрые, хорошие люди, которые никогда непрочь от всего, что может принести им пользу, не подводя их под наказание от законов или под слишком прямые упреки света, или, лучше всего сказать, что не противоречит общепринятым в свете мнениям. Не предложив благодарности чиновнику, который хлопотал о вашем деле, вы почти всегда будете Дон-Кихотом, который и не думает платить хозяину гостиницы за постой. Действовать в отношениях к людям, основываясь на том предположении, что они выше обыкновенных людей, выше общепринятых мнений, правил и чувствований, значит почти всегда быть Дон-Кихотом. Считайте кого вам угодно человеком выше обыкновенных людей, но только считайте его до тех пор, пока он не будет ничего терять от такого взгляда на него, а как скоро вы должны через это вовлечь его в какие-нибудь пожертвования, пожалуйста, предоставьте ему самому возможность выказать в самом деле, герой он, или просто хороший, добрый человек, неспособный к жизни на седьмом небе, неспособный питаться росою и благовониями, которые вы курите ему на алтаре вашего сердца: пусть сам выбирает, что хочет, а если вы примете на себя труд решить за него, что это дело слишком щекотливое для его деликатности, что он при тех возвышенных чувствах, которые вы приписываете ему, неспособен не отказаться от этой выгоды, -- поверьте, вы почти всегда ошибетесь, почти всегда останетесь перед ним виноваты в том, что он, если можно так сказать, обездолен вами, вы, можно сказать, дон-кихотскою взыскательностью обокрали его, -- а в том случае, о котором говорите вы, вы почти всегда можете быть уверены, что лишили человека куска хлеба, о котором он очень и очень жалел бы, если б знал, что вы наделали.

"Что ж, разве не может быть так в самом деле?" -- подумал я. Что ж мне оставалось делать после этого? Марья Владимировна сама произносит свой приговор. "Пусть же будет, что будет, -- подумал я: -- выбор в самом деле должен быть предоставлен тебе! Бог знает, не преувеличиваю ли я в самом деле смешным образом твои хорошие стороны. Ты -- девушка очень умная, очень добрая, с прекрасным, благородным сердцем, в этом нет сомнения; слова, которые сказала ты сейчас, еще больше удостоверяют меня в том, что ты очень умная девушка, но они же заставляют меня решительно отказаться от своего вчерашнего дон-кихотского -- именно, ты говоришь правду, дон-кихотского намерения: "вы все судите о людях по себе": если ты предполагаешь так немногих способными отказываться от житейских выгод для утонченных деликатных соображений, не должно ли сказать, что в тебе самой очень силен элемент, приковывающий тебя к житейским выгодам? что ты сама можешь решиться не так как решился бы за тебя я? И спрашивается, как решился бы я сам на твом месте? Нет никакого сомнения, я не отказал бы Николаю Федоровичу -- уж одно то очень хорошо доказывает это, что я для этих мелких житейских расчетов решился на такую, по-моему, подлость, как то, чтоб выдать тебя за Николая Федоровича. -- Способен ли я после этого низкого поступка к такому поступку, на который способною предполагаю тебя? Нет. Где же, спрашивается, люди, которые были бы способны на него? Я никого не знаю, и если ты исключение, то на исключение никто не имеет права рассчитывать, особенно, если дело не о нем, а о счастье, участи, о целой жизни другого. Решай сама, потому что выбор будет всегда в твоих руках: он сделает предложение, ты можешь принять или отказаться, как угодно, я не отниму у тебя возможности выбора".