Владимира Петровича, если Марья Владимировна не выйдет замуж к тому времени, я должен был вздумать и о том, какие будут эти последствия для нее: она тоже останется лишенной всех этих удобств жизни, которые так дороги человеку, -- какое сравнение между тем, как могла бы она жить, будучи женою Николая Федоровича, которого доходы почти равняются моим доходам, и тем, как будет она жить, когда единственною опорою ее семейства буду я. Я или буду помогать им украдкою от матушки -- и тогда я не могу располагать больше, как 700 -- 800 р. серебром в год, или открою это матушке, -- но матушка, конечно, тоже найдет, что для содержания этого семейства совершенно достаточно этой суммы, больше которой, скажет она, мы и не можем уделить им без большого стеснения для себя, да и 700 -- 800 рублей жертвовать для нас уж довольно стеснительно; итак, она, конечно, скажет, что лучше жить бедно, чем в довольстве, но в зависимости от человека, который сам по своей личности не может сделать ее счастливой. Но бог знает, ведь это так говорится и думается, а кто знает в самом деле, что тяжелее: жить в бедности, или иметь мужем человека, правда, очень ограниченного в сравнении с нею и поэтому тяжелого для нее, но, в сущности, человека очень доброго, человека, который будет любить, я уверен даже, будет высоко уважать ее; что хуже, что лучше -- вопрос трудный. Но главное, я думал, что она не согласится никак принимать от меня помощи, -- ведь это слишком противно приличиям света, -- слишком странно, может быть, даже слишком опасно для ее доброго имени. И ведь я почти не вправе буду противоречить ей, когда она скажет мне: "Лучше буду нянькою, горничною, если не найду себе другого места, чем согласиться принимать от вас деньги; помогайте моей маменьке и моему брату, если вы так добры, но вы понимаете, что я не могу позволить себе жить на ваш счет". -- Да, действительно, она пойдет в гувернантки или компаньонки, оставшись сиротою после отца, а кто знает, найдется ли вообще скоро такое место? и тогда -- во всяком случае насколько я могу судить по ее характеру и образу мыслей -- она, поискав две-три недели, пойдет в горничные, чтоб не жить таким неприличным -- и действительно совершенно неприличным -- образом на мой счет. Но, положим, хоть найдется место гувернантки: боже мой! как почти всегда тяжело, унизительно, оскорбительно для такой девушки, как Марья Владимировна, положение, которое занимает гувернантка в доме! и как часто оно бывает даже или опасно, или совершенно невыносимо оттого, что в семействе есть некоторые члены, которые захотят... какой-нибудь повеса-сын, или, пожалуй, старый негодяй-отец... разве и этого не бывает? Спрашивается, не гораздо ли лучше быть женою доброго, честного, любящего человека, чем быть в таком положении? Посужу хоть по себе -- тяжелый, трудный выбор, но, мне кажется, я решился бы скорее выйти за Николая Федоровича.

Эти мысли забросили большое сомнение в мою душу, и мне стало снова тяжело: должно ли расторгать этот брак, имею ли по крайней мере права на это? Или, должен я предоставить дело естественному ходу? Или должен вести его к сватовству, как вел до этих пор? Теперь я уж не мог совершенно твердо сказать, что я должен делать, но совесть все еще говорила мне, что лучше всего остаться при своем вчерашнем решении. Но поступивши так, как решился вчера, не буду ли думать только о своем спокойствии, о том, чтоб снять с себя нравственную ответственность, а не о том, что, собственно, полезно для Марьи Владимировны? думать о том только, чтоб загладить свои прежние поступки в своих глазах, о том только, чтоб приобрести в своих глазах имя безупречного, не рассуждая о том, что, может быть, дело, начатое мною по эгоистическим соображениям, имеет и другие стороны, кроме той, которая тягостна в нем мне? Лучше буду я чувствовать на душе некоторое беспокойство, некоторое, если угодно, раскаяние, лишь бы только для нее было полезно. Но все еще я и этими мыслями не был отклонен, далеко не был отклонен от своего решения, хоть сильно они заставляли меня призадумываться. Полтора часа я думал об этом, перебирая, все вероятности, стараясь поставить себя на месте Марьи Владимировны и сообразить, что лучше для нее при ее уме, характере и образе мыслей и чувствований, старался осмотреть дело со всевозможных сторон, -- наконец, решил: "Нет, лучше для нее не выходить за Николая Федоровича. В час еду к ним: отец будет в департаменте, мать будет занята приготовлением к общему обеду и обедом Миши. Марья Владимировна будет сидеть со мною одна, и я признаюсь ей во всем, как хотел вчера вечером, и потом буду расстраивать знакомство Николая Федоровича с их домом".

Я доканчивал без особого наслаждения свой чай, который начал с такой гастрономической изысканностью, как вошел ко мне один мой знакомый молодой человек, очень умный и благородный, которого я от души любил. Не люблю я, если кто застает меня за обедом или за чаем, потому что это стесняет вас и отнимает всю приятность у еды. Но, разумеется, я ни теперь этого не провозглашаю, ни тогда не провозглашал. "А, очень рад, что застал тебя за чаем, -- сказал он: -- я с большим удовольствием выпью и не один стакан, а три, чтоб доставить и себе и тебе полное удовольствие -- ведь ты так любишь угощать, что я стараюсь попасть к тебе к чаю, чтоб дать возможность выказаться твоему амфитрионству, и говоря серьезно, я думаю, что этим делаю тебе одолжение: как же, иногда удобнее было бы побывать у тебя в другое время, и я стесняю несколько себя, чтоб ты получил вознаграждение за скуку, которую может навлечь на тебя мой разговор предоставлением тебе случая удовлетворить свою страсть к хлебосольству". Конечно, отчасти он шутил, но, в сущности, он был уверен, что это в самом деле так, как он думает. -- "Очень угадал, брат, подумал я: правда, я непрочь попоить чаем другого, только уж нет мне ничего неприятнее, как то, когда мне не дадут напиться как следует, а что за питье при других, при болтовне и шуме? Так-то и всегда мы угадываем чувства и мнения других, -- прибавилось само собою у меня в мыслях: вот так же, может быть, верно угадал я чувства Марьи Владимировны, когда решил, что лучше согласиться ей быть гувернанткою, чем женою Николая Федоровича: очень может быть, что я ей хотел оказать такую же услугу, расстраивая сватовство Николая Федоровича, какую оказывает мне мой приятель, расстраивая мне чай".

-- Вообрази себе, Андрей Константинович, -- сказал он, усевшись, -- я прихожу к тебе в самом дурном расположении духа, какому только способен: лечи как хочешь язву души моей. Сейчас я потерял чрезвычайно выгодное место глупейшим образом. Хочешь, я расскажу тебе?

-- Да, как же, рассказывай. Рассказать горе -- вполовину облегчить его, -- сказал я ему.

-- Ты знаешь, -- сказал он, -- как я всегда смеялся над чиновниками, которые служат в военном министерстве, и как жалка мне казалась их участь: там ходят на службу и после обеда, -- ты знаешь, как я это ненавижу; и в самом деле, что за жизнь, когда весь день поглощает служба: ни отдохнуть некогда, ни сходить никуда нельзя, я так всегда и называл эту службу каторгою. Вот теперь я и награжден за это: в одном департаменте открывалось очень видное место, жалованья три тысячи, награды большие, кроме того, каждый год можно выбирать или чин, или орден, и претендентов никого не было, потому что нужны для него некоторые специальные познания, которыми я владею; стоило мне показаться, и меня приняли бы с радостью. Представь же себе, что наш общий приятель Федорчуков, который там служит, не сказал мне о нем ни слова, воображая, что я никак не соглашусь служить у них при моей лени, не променяю, видишь ты, решил он, спокойного места с 2 500 рублей, где у меня так мало дела, что не только брать их домой, и в департаменте-то я бываю через день, на это хлопотливое место. "Чудак ты эдакий, -- говорю я ему, -- слишком ты далеко уж зашел в своей обязательности: мог бы, я думаю, побеспокоить меня, доложить мне -- не захочу ли им воспользоваться: немного бы, я думаю, было убытку оттого, что мог бы я выбирать из двух мест лучшее, между тем как теперь сижу на том, какое попалось, худо ли, хорошо ли". Разумеется, Федорчуков увидел, что сделал непростительную глупость, и мне даже было его жалко, как он бранил за нее себя, но как ни раскаивайся в глупости, а последствий ее уже нельзя поправить: место теперь занято. Как это можно принимать на себя труд решать за другого дело, касающееся до него, а не до тебя: ведь, я думаю, он меня не приневолил бы принять место тем, что сказал бы о нем: а то нет вот, рассудил, что и говорить бесполезно, оно ему не понравится! Не понравится? Да я б молебен отслужил, получивши его! И на себя досада берет, зачем было так много толковать о том, что служба по их министерству кажется мне проклятием, что никогда я не согласился бы служить у них, и т. д.; и на Федорчукова еще большая, -- просто побить бы обоих нас с ним; да он и сам так говорит. С горя не пошел и в свой департамент, который показался противен, как мимо его проходил, а так уж и пришел к тебе, всеобщему утешителю: утешай, как знаешь, а то увяну во цвете лет.

"Ах ты, боже мой, как нарочно то же самое, что у меня на мыслях!" Именно такую же услугу, как Федорчуков ему, хотел я оказать Марье Владимировне: избавить от беспокойства самой отказаться от предложения Николая Федоровича, если найдет его невыгодным для себя. Я крепко призадумался о том, что хотел делать.

-- Готов развлекать и утешать тебя, как только могу, -- сказал я ему, -- но, извини меня, только до часу: в час мне очень нужно быть у Ясеневых -- знаешь их?

-- Нет, я прошу тебя, удели мне этот день до вечера, часов до восьми: я решительно расстроен, -- сказал мой приятель, -- и мне очень тягостно будет проводить его одному: только на тебя я и надеялся. В восемь часов я пойду к Андриянову, у которого соберется ныне вечером пять-шесть человек молодежи, и, надеюсь, что там не дадут мне предаться своей тоске; в восемь часов отправишься к своим Ясеневым, -- ведь я думаю, успеешь; сделай милость, если можешь, я прошу тебя. Я у тебя и обедать буду, так как, говорю, я решительно не знаю, как быть. Ужасная тоска разбирает.

Я согласился, потому что человек был в самом деле расстроен. Нечего дивиться, что, толкуя с ним о том, о сем, выслушивая и рассказывая различные приключения, я беспрестанно находил положения, подобные моему настоящему положению: если будешь искать, найдешь везде; решительно никто не делал так, как хотел делать я, а если кто и принимал иногда на себя обязанность решать за другого сам вопрос, касающийся другого, то выходило, что он ошибался; в самом деле, возможно ли рассудительному человеку наобум, потому что ему только так кажется, вступать в чужие права? всякий сам судья в своем деле.