Марья Владимировна успела между тем преодолеть свое негодование настолько, чтоб решиться говорить, но она не могла быть, несмотря на свою кротость, так снисходительна, как я, потому что у нее не было таких, как у меня, преступных, можно сказать, причин быть снисходительною.
-- Что вы готовы были жертвовать друг другу жизнью, это очень хорошо, но ни в коем случае не должен был он жертвовать вам своими тайнами, особенно когда в них замешана честь женщины, точно так же, как, без сомнения, вы не жертвовали ему своими, если у вас есть тайны. Репутация женщины так марка, от самых пустых, от самых глупых и нелепых слухов она может пострадать так ужасно, потеря ее так невозвратима, что едва ли благородный человек позволит когда-нибудь сказать хоть одно слово, которое может бросить невыгодную тень на честь женщины.
-- Да, -- сказал Николай Федорович, -- женщины всегда имеют право изменять нам, всегда имеют право мучить нас, а мы не имеем права ни одним словом обличить их неверность: они скрываются за своею слабостью, и как скоро не только женщина жалуется на вас, а вы жалуетесь на женщину, как скоро вы произнесли хоть одно слово против женщины, вы виноваты, вы уже осуждены: вы мужчина, вы сильны, вы тиран, она слаба, она угнетена. Хороши тираны и хороши угнетенные! Желал бы я знать, сколько на свете мужей, несчастных от жен, тиранимых женами, и сколько жен, угнетаемых мужьями! Верно, результат оказался бы вовсе не таков как предполагают вопящие об угнетении женщины...
Он хотел продолжать. Я с ужасом видел, как разгорается ссора, как готовятся рушиться все мои планы, и поспешил перебить его:
-- Полноте, полноте, Николай Федорович, вопрос, который вы поднимаете, давно уж разрешен раньше, чем вы думаете: стыдно вам, такому обожателю древнего мира, не понимать, как он там был разрешен, и если я вам напомню его решение у греков, вам никак нельзя будет не признать его. Так вспомните же Терезия: у Юпитера с Юноною поднялся жаркий спор именно о том же вопросе, о котором сейчас вы говорили, Николай Федорович. Юпитер настаивал на том, что в браке мужчина несчастнее женщины или женщина счастливее мужчины, Юнона утверждала, что напротив. Чуть было они не перессорились, но, к счастью, вспомнили, что есть существо, которое может с полным знанием дела решить вопрос и от решения которого уже нет апелляций -- Терезий. Раз, идя по полю, Терезий наступил на двух сплетшихся змей -- и вдруг был превращен в женщину; он -- или теперь уже она -- вышла замуж, жила как совершенная женщина во всем; так прошло семь лет; наконец, идя снова по полю, она увидела снова тех же самых сплетшихся змей и сказала: "Посмотрим, имеете ли силу вы переменять пол того человека, который наступил на вас, или можете только мужчину обращать в женщину..." Наступил -- и очутился снова мужчиною, как за семь лет. Поэтому он равно хорошо по собственному опыту знал положение и мужчины и женщины, удовольствия и неприятности, которым подвергается в жизни и мужчина и женщина. -- Призвали Терезия. Он решил, что положение мужчины в браке выгоднее и приятнее, чем положение женщины. Юпитер, раздраженный тем, что решение было против него, лишил его зрения; Юнона в вознаграждение дала ему дар пророчества, духовное зрение вместо телесного. Вот как смотрели на это дело греки. Ты скажешь: "Это было в древнем мире, теперь другие времена, другие нравы, и отношение между мужем и женою переменилось", -- продолжал я, желая выиграть время, чтобы дать Николаю Федоровичу успокоиться и образумиться, а вместе с тем замять разговор, который принял такой дурной оборот: во-первых, ты не вправе этого сказать, потому что ты же сам ставишь греков во всем выше нас, и если уж у них положение женщины было хуже положения мужчины, так у нас равенства здесь еще меньше, и если уж они были одарены таким, как ты всегда говоришь, тактом жизни, тактом истинного верного решения вопросов, -- это так, мы только можем молчать, принимая их решение. Я, если тебе все еще хочется сомневаться, расскажу историю одного мужа и одной жены.
И я принялся рассказывать длинную повесть об одной жене, которая употребляла все усилия, чтоб как-нибудь захватить себе под башмак своего мужа, который, однако, несмотря на все ее хитрости, держал ее в своих руках. Я придумывал самые смешные положения, пускался, если недоставало настоящего комизма, в фарс, говорил так смешно, что Николай Федорович, который сначала слушал с серьезным и недовольным видом, досадуя, что я мешаю ему с своими глупостями доказывать свое мнение, мало-помалу стал поддаваться очарованию, стал слушать с удовольствием, стал хохотать, как сумасшедший. Только через полчаса, когда я увидел, что вся его горячность и досада прошли, самолюбие замолкло и забыто, привел я к концу свою импровизированную историю. Марья Владимировна тоже забыла свое негодование и развеселилась.
-- Я вижу, что мой рассказ вам понравился, -- сказал я, окончив. -- Не принимаю никакой благодарности, только одна награда может быть мне: спойте что-нибудь, Марья Владимировна, с Николаем Федоровичем. Николай Федорович сделался вдруг чрезвычайно деликатным -- вероятно, от смутного сознания своей прежней неделикатности, -- предоставил выбор пьесы совершенно Марье Владимировне, между тем как обыкновенно устраивал так, что пелись его любимые пьесы, и Марья Владимировна была довольна, что может петь то, что нравилось ей. Когда одна пьеса была кончена, он даже сам предупредил ее и предложил спеть другую, которая, как он знал, тоже была из любимых у Марьи Владимировны, но которую он не очень жаловал за чрезвычайную простоту.
-- Нет, -- сказала Марья Владимировна, -- теперь следует ваша пьеса, я не соглашусь одна получать удовольствие.
Когда они кончили, было уже 11 часов, и я встал, чтоб проститься. Николай Федорович, конечно, должен был уйти вместе со мною.
Проснувшись в радостном расположении, я по своему обыкновению хотел насколько возможно долее и полнее поддерживать такое расположение. У меня для этого уже была на этот счет определенная метода действия: я старался весь день проводить по возможности сидя и лежа в самых спокойных положениях, читать только самые интересные в то время для меня книги и все съестные действия совершать как можно великолепнее, слаще и продолжительнее. Так и тут я начал задавать себе маленький праздник, начиная с утреннего же чая. Достал сладкие сухарики и т. д., которых было тогда приготовлено у меня довольно большое количество, велел вскипятить сливок, потому что чай с хорошими сливками мне нравится лучше, и полууселся, полуулегся за свое гастрономическое наслаждение. Было очень приятно на душе и во рту: прелесть! Я наслаждался вполне. Но только я допил второй стакан чаю, как мысли мои как-то оторвались от книги, которую я читал, и я подумал: "а ведь когда умрет Владимир Петрович, а Марья Владимировна не будет замужем, пореже придется мне задавать себе такие угощения, потому что это, например, будет стоить 40 коп. серебром", и пошли все мысли, о которых говорил я вам, когда описывал, какое впечатление сделал на меня припадок с Владимиром Петровичем. Скверно, подумал я, скверно! и наслаждение мое несколько как будто затмилось. Но, признаюсь вам к похвале своей, радость, которую внушало мне мое намерение отказаться от своего эгоистического плана, внутреннее довольство собою, которое возбудила во мне мысль, что, признавшись во всем Марье Владимировне, я поступлю благородно, эта самодовольная радость далеко заглушала неприятное чувство о последствиях для меня этого поступка, который снова оставит после смерти Ясенева на моих плечах содержание его семейства, и теперь из-за одного этого чувства я не решился бы изменить свое вчерашнее решение. Только недолго оставались мои мысли в этом положении. Но, естественно, подумавши о том, какие последствия будет иметь для меня смерть