-- Нет, Марья Владимировна, позвольте не согласиться с вами; каким невежею не рискую я показаться перед вами, что не соглашаюсь с девицею, а все-таки скажу: нет, Марья Владимировна, это происходит не от капризов моего личного вкуса, а действительно, как я и говорил уж, оттого, что в высшем круге страсти более сильны, более благородны, чем в нашем. Вы указали в пример на любовь -- я именно об ней-то и скажу это: в среднем кругу, хоть я постоянно живу в нем, я ни разу еще не мог найти безгранично , преданного любви сердца, хоть знаю людей, которые были бы достойны такой любви и сумели бы оценить ее и отвечать на нее, а может быть, и предупредить ее такою же любовью. У меня мало друзей, и между ними никто не выбирал меня поверенным своих сердечных тайн, вероятно потому, что их не было -- о пустых вспышках или, если позволите так выразиться перед вами, ухаживаньи во время и на время танцев я не говорю: таких тайн поверяли мне довольно -- это, естественно, я могу говорить только о мужчинах. Расскажу вам вместо примера два-три случая. Один молодой человек, хорошо мне знакомый, довольно небогатый человек, но с большим умом и поэтому даже с большими надеждами в будущем, если смотреть на все, как смотрят в нашем кругу, с денежной точки зрения, с большими познаниями и сердцем, которому подобное не слишком часто можно встретить, быв в Дворянском собрании, встретил одну девушку; если хотите, я даже могу нарисовать ее портрет, потому что это было не здесь, и я не скомпрометирую ее, хоть она очень бы того заслуживала: довольно высокого роста, с тонкою тальею, черными как смоль волосами и глазами и смугловатым цветом лица, с очень белыми зубами, -- тем, впрочем и кончаются все ее достоинства, если только смугловатость должно причислять к достоинствам; нельзя сказать, чтоб остальное было в ней чудом красоты: длинный нос с горбом, брови как нельзя вообразить себе шире, рот большой, губы толстые; я вовсе не хочу сказать этим, чтоб она была урод: напротив, он был человек не без вкуса, и верно не влюбился бы в урода, а дело только в том, что он мог бы найти в зале Дворянского собрания десятки ничем не хуже ее и не лучше ее, но так случилось, она ему понравилась. Он был представлен ей, танцовал с нею несколько раз; она не выказывала ему, правда, никаких внешних знаков любви, но он не мог не видеть, что и он ей нравится; потом он приискал случай войти в их дом, был очень хорошо принят, и роман завязался. Нужно вам сказать, кто такая была она: дочь какого-то выслужившегося и нажившего -- вероятно, усердною службою -- большие деньги поповича; жили они очень хорошо, особенно потому, что отец продолжал служить. Но у отца ее было пять сыновей и три дочери, кроме нее, поэтому можете судить, что ей не могли ж достаться миллионы, а разве 30 -- 40 тысяч, и то много. Дочери были все погодки, она была третья, так видите, у них было четыре невесты налицо, и отец с матерью, конечно, употребляли всевозможные средства, чтоб поскорее убавить эту состоящую налицо сумму; потому у них, кроме обыкновенного вечера раз в неделю, еще по крайней мере два-три раза в неделю собиралось танцовать и играть в карты как будто по-семейному довольно много народу, особенно старались сыновья собирать молодежь, могущую быть женихами; а остальные вечера они бывали или в Дворянском собрании, или в театре, или тоже у кого-нибудь на вечере, -- знаете, чтоб не пропускать по возможности ни одного случая завербовать жениха. Мой приятель стал бывать на всех этих вечерах у них, старался, где мог, бывать и на других, на которых мог надеяться встретить предмет своего обожания. По-естественному ходу вещей он влюблялся в нее больше и больше. Она, сколько кажется, ободряла его любовь; между ними не было формального объяснения в любви, но он не мог сомневаться в том, что она неравнодушна к нему: ни с кем она так охотно не танцовала, ни с кем не говорила чаще и дольше, чем с ним. Может быть, он мог бы похвалиться и более решительными доказательствами расположения к нему с ее стороны, но он был человек такой скромный, что ничего не могло заставить его высказать это перед другим, хотя бы этот другой был даже такой искренний друг его, как я. Во всяком случае довольно того, что он нисколько не сомневался в том, что его любовь разделяется, потому что он был не так самолюбив или так слеп, чтоб видеть любовь там, где ее не было. Раз он приезжает к ним на вечер в такой день, когда нельзя было ждать, чтоб у них был кто-нибудь, -- кроме пяти-шести молодых людей, обыкновенно бывавших у них, и трех почтенных людей, составлявших обыкновенно партию в бостон отца ее. Перед тем домом, в котором они жили, стояло множество экипажей, -- а в этом доме только и жили они да хозяин и еще один мелкий чиновник, -- ни у него, ни у хозяина, тоже небогатого человека, никогда не бывало больших собраний, следовательно, гости были у них; он удивился, поднял глаза вверх: второй этаж, который они одни занимали, великолепно освещен, -- итак, собрание у них; входит на лестницу -- она уставлена деревьями: что за чудо? Уж не получил ли старик ордена, что задает такой пир? Входит -- ему объявляют, что Александра Сергеевна (имя его возлюбленной) посватана за капитана Преображенского полка и что ныне обручение. Помутилось в глазах у несчастного, как громом его поразило, однако он собрал последние силы и с улыбкою поздравил невесту и жениха. Она даже не покраснела и очень грациозно отблагодарила его за поздравление и изъявила надежду, что он будет у них на свадьбе. "Буду", сказал он глухим голосом и, не говоря больше ни слова, раскланялся и пошел, почти шатаясь, к дверям. К счастью, присутствие духа возвратилось к нему, прежде чем успел он сделать десять шагов, еще во-время он остановился, так что никто, кроме нее, не мог заметить, что он хотел уйти. У него достало духа пробыть у них весь вечер до обыкновенного времени. Но когда он воротился домой и стал раздеваться, подававший ему халат мальчик сказала ему: "Что это, барин, чем это красным залита у вас рубашка?" -- Он глубоко разодрал себе грудь ногтями, пока сидел такой спокойный по виду на обручении. Дело, впрочем, было очень естественное: у г. капитана было, кроме баронского титула, 750 душ в степной части Тамбовской губернии и два дома в Ревеле, приносящих ему 18 тысяч годового дохода, а у него всех доходов набиралось только до пяти тысяч. Бледный, но стараясь быть веселым, присутствовал он через месяц на их свадьбе. "Что вас так долго не было видно? -- спросила его молодая, -- вероятно вы были очень нездоровы?" -- "Нет, я был совершенно здоров, -- отвечал он. -- Я проверял все это время физическим опытом над собою: какие сильные электрические удары может выдерживать человек? Я выдержал самые сильные и смеялся над бездушною машиною, которая наносила их". -- Она странно посмотрела на него, как будто не понимая, что хотел он сказать, или как будто он сказал что-нибудь нелепое, и холодно промолвила: "А мы иногда беспокоились о вас, что вы вдруг перестали бывать у нас". -- Они встречались и после: он был холоден с нею и спокоен, как скала, она с ним любезна как нельзя больше.

И по тону, и по всему даже незнающему ничего было бы ясно, что он говорил о себе. Он до того забылся в своем пылу, что не сообразил даже, что перед самым началом своего рассказа о странной любви своего несчастного друга сказал, что никто из знакомых ему молодых людей не говорил ему никогда, чтоб был когда-нибудь серьезно влюблен, и что, следовательно, он с самого начала выявил, что не может говорить ни о ком, кроме себя; но оскорбленное самолюбие слишком далеко завлекло его. Он так подробно описал семейство, положение, общую наружность изменницы, что нельзя было Марье Владимировне, которая очень хорошо была знакома с ее семейством, не узнать ее. Будто этого было мало, он назвал чин ее жениха и полк, в котором он служил, и его состояние, даже нарисовал портрет ее, -- до такой забывчивости довело его жестоко уязвленное ее браком самолюбие. Даже ее имя сорвалось у него с языка: Марья Владимировна, которая хорошо знала все ее отношения к нему, знала, что со стороны Александры Сергеевны, -- так звали девушку, о которой он говорил, -- не было подано ему ни малейшего повода к мысли, что она сколько-нибудь предпочитала его десятку других танцовавших с нею молодых людей, что, напротив, даже было много таких, с которыми она танцовала охотнее, потому что они лучше его танцовали, или больше него говорили с нею, потому что они говорили занимательнее его; видела сама, -- потому что на вечерах у них и она встречала его раз пять, да и Александра Сергеевна, которая после странных слов Николая Федоровича на свадьбе догадалась; в чем дело, говорила ей то же самое, что все обнаружения его страсти были так неопределенны, что она просто принимала его иногда восторженную некстати речь за обычное в человеке, который не принадлежал с малолетства к светскому обществу, неуменье ровно вести себя, "а иногда, -- грешила я, -- говорила Александра Сергеевна, -- я приписывала это и лишней рюмке ликеру, выпитой в буфете", -- что было тем легче, что глаза у Николая Федоровича в это время часто бывали красные, оттого что, как после открылось, он имел тогда привычку часто тереть их руками.

Марья Владимировна во все время этого рассказа сидела, как на иголках. Ей было чрезвычайно смешно такое самоослепление, такое раздразнивание себя тою страстью, которая в самом деле вовсе и не существовала, потому что свадьба Александры Сергеевны была всего за две недели перед этим и всего только три дня спустя после обручения был у Ясеневых Николай Федорович, в котором самый опытный глаз и тогда не мог бы открыть несчастного любовника; но еще более было ей неприятно, даже оскорбительно видеть, до чего может доходить желание удовлетворить мелочному самолюбию, как легко может пострадать от таких людей репутация женщины; наконец, язвительный тон, с которым Николай Федорович говорил о всем семействе Александры Сергеевны, не мог не действовать на Марью Владимировну самым неприятным образом. Она очень негодовала на Николая Федоровича, которого, если угодно, в самом деле стоило назвать клеветником, и при малейшем соображении он не мог не понять этого, а, может быть, и понимал, но говорил нарочно.

Я не выдержал, потому что я видел ясно, что Николай Федорович говорит о себе; хотя я не бывал в доме у отца Александры Сергеевны, но ее видел у Ясеневых, слышал довольно много от него об этом семействе, слышал и о том, что Александра Сергеевна вышла замуж за Преображенского капитана, барона, у которого семьсот пятьдесят душ в Тамбовской губернии и два дома в Ревеле, знал, наконец, что Николай Федорович бывал у них, и не мог не догадаться, что дело идет о ней. Я видел неудовольствие Марьи Владимировны, видел, что она понимает, о ком говорит Николай Федорович, и, понимая настоящий ход дела, не мог не сердиться на Николая Федоровича, что он так дурно говорит о женщине, которая совершенно ни в чем не виновата перед ним, так легкомысленно в удовлетворение пустому мщению играет ее репутациею.

Это хорошая сторона моего гнева, но, должно сознаться, меня бесило также и то, что он выставил себя с такой мелкой, с такой дурной стороны перед Марьей Владимировной, руки которой должен искать по моему предположению. Я хотел уже наотрез сказать, что я знаю историю, которую он рассказывал, что дело было совершенно не так, как он представлял, а вот как и вот как, разгромить его немилосердно. И я было уже начал резким голосом: "Послушай, однако, Николай Федорович..." Но в ту же минуту сверкнула у меня мысль, что если он увидит себя так разоблаченным перед Марьей Владимировной (по лицу его и взглядам на нее при последних фразах я уже видел, что он предполагает, что она знает, кто этот несчастный молодой человек и эта изменница, о которой он рассказывает), так, пожалуй, он перестанет и бывать у них, и тогда конец моему плану.

И я быстро, но естественно смягчил голос и продолжал:

-- Может быть, она не так виновата, как тебе представляется по рассказам твоего друга; нет ничего легче, как ошибиться в подобных делах; вот я сам тебе свидетель: одна очень умная и милая девушка предполагала, что я смертельно влюблен в нее, и очень жалела, что никак не может помочь моим страданиям, во-первых, потому, что была уже помолвлена за другого, а во-вторых, -- еще важнее -- потому, что любит своего жениха. К счастью, раз ее доброе сердце не устояло против влечения утешить несчастного, и она начала мне толковать о том, что человек не властен располагать своим сердцем, что и она питает ко мне истинную дружбу, наконец, дошла до того, что стала доказывать мне, что она вовсе не так хороша, как, может быть, кажется мне. Долго я ничего не мог понять и стоял, как столб. Она принимала это за отчаяние, с которым я выслушиваю свой смертный приговор. Наконец, бог вразумил меня, в чем дело, мы объяснились, расхохотались, и долго не могла после она без смеха взглянуть на меня. Мы с нею и теперь лучшие друзья, каких только можно найти на свете.

Этот мягкий оборот, который придал я своим словам, между тем как Марья Владимировна ожидала, что я беспощадно обращу в прах Николая Федоровича с его самолюбием, был истолкован ею в мою пользу. "Конечно, вы всегда стараетесь, выводя человека из заблуждения, опасного для него и для другого, не уязвить, однако, его сердца!" -- сказала она мне на другой день. И он тоже после сказал мне, что если я ошибаюсь иногда и мог бы по незнанию оскорбить или огорчить человека, то у меня такой мягкий и деликатный способ выражения, и все мои слова так отзываются искренним желанием успокоить, утешить человека, что даже и тогда, когда они совершенно не попадают в цель, ими нельзя оскорбиться, и во всяком случае нельзя не любить меня. Однако, разумеется, мне тем легче было дать своим эгоистическим соображениям потушить свой гнев, что вообще я большой неохотник ссориться с людьми, когда это не принесет никому пользы, -- а какая кому польза была бы от моих обличений? Николай Федорович уже, конечно, образумился, и они не исправили бы, а только больше раздражили бы его самолюбие, и так уж слишком раздраженное. Но в ту минуту Николай Федорович был весь так взволнован, что даже и в том кротком и успокаивающем виде, какой я придал своему замечанию, оно еще более подзадорило его:

-- Нет, нет, тут этого не было; он был слишком умен для того, чтобы ошибиться, да и я сам своими глазами часто видел его вместе с нею, и хотя был человек посторонний, следовательно, беспристрастный, не мог не заметить, что она очень неравнодушна к нему или по крайней мере показывает вид, что неравнодушна. Да она, завлекая его в свои сети, и сама запутывалась в них, но только слегка, потому что у нее не было души, способной к истинной любви, а только мелкое эгоистическое сердчишко, которое способно пококетничать, способно и полюбить, но только такою любовью, которая всегда променяет вас на выгодного жениха. Вы меня извините, Марья Владимировна, что я говорю с таким жаром: дружба -- самое святое и, может быть, самое сильное чувство, а я был дружен с этим несчастным молодым человеком так, что всегда готовы мы были отдать друг за друга свою жизнь.

Конечно, ловок был этот эпизод о дружбе: ведь он сам уже давно показал Марье Владимировне, что понимает, что она знает, о ком, собственно, рассказывает он.