"У нас существуют такие аксиомы и положения, которые громко вопиют своею бестолковостью и несправедливостью и даже не могут быть оправдываемы какими бы то ни было прирожденными понятиями целого общества. Кому из нас не обила ушей ходячая, все разрешающая фраза, когда речь заходит у наших товарищей о солдатах, но глубоко безнравственная и бессмысленная фраза: "для русского солдата необходима палка, он хороших слов не понимает". Неосмотрительное употребление крутых мер происходит в наших офицерах оттого, что мы не привыкли стыдиться таких мер и не привыкли смотреть на это как на попирание самых присущих прав человека". "Здесь, -- замечает автор, -- разумеют домашние исправительные меры, а не наказание по суду".
Автор должен бы знать, что телесное наказание как по суду, так и исправительное существует не только у нас, но и во многих других европейских армиях. Вопиющих и бестолковых положений у нас нет; несправедливости быть не должно, ибо строгость исправительных мер определяется не произволом, а по закону, охраняющему в солдате права человека, и, наконец, изречение о палке есть не аксиома, а безрассудная фраза.
Эта выписка заслуживает особенного внимания. Не говоря уже о том, что она набрана из отдельных фраз с двух страниц и что слово положения подчеркнуто с тем, чтобы дать ему потом другой смысл, -- те фразы даже, которые выбраны и разбивку из статьи, искажены с явною целью дать им тот резкий тон, которого они не имели, дать им тот смысл, который нужен был г. цензору.
Вот что говорится в самом подлиннике:
"Но, кроме того, у нас существуют такие аксиомы и положения, которые громко вопиют своею бестолковостью и несправедливостью и даже не могут быть оправдываемы какими бы то ни было прирожденными понятиями целого общества (речь, следовательно, не о положениях, издаваемых правительством, а обо мнениях, рождающихся в самом обществе, хотя, и не зависящих от понятий, прирожденных обществу). Кому из нас не обила ушей ходячая, все разрешающая фраза, -- когда речь заходит у наших товарищей о солдатах, -- но глубоко безнравственная и бессмысленная фраза: "для русского солдата необходима палка: он хороших слов не понимает". Но не думайте, чтобы такие воззрения были результатом долгого опыта; нет, подобные афоризмы повторяются по заведенному обычаю как-то легко, безотчетно и бездоказательно. И большая часть придерживающихся их по натуре своей добрее и лучше, нежели как кажется по таким их словам.
Фразу, только что приведенную, рекламирует и дамский любезник, расхаживающий постоянно по улицам с единственным намерением прельщать прекрасный пол: и какой-нибудь весельчак, добрейшая душа, хотя и готовый сколько угодно выбрасывать из окна "штафирку", как он выоажается, если тот недостаточно выразит благоговение к эполетам; и старый офицер, вышедший из тех же рядов, о которых так презрительно выражается; еще печальнее слышать то же самое и от юноши, только что выпущенного из корпуса, -- юноши, который при рассказе о произведенной им экзекуции для возбуждения в слушателях уважения к твердости и мужеству своего характера лжет на себя немилосердно, баснословно увеличивая число ударов, которые будто бы приказал он сделать.
Повторяющим аксиому о необходимости палки и в голову не приходит, какой страшный укор они взводят сами на себя, какое высказывают непонимание русского человека вообще и русского солдата в особенности.
И может ли хоть один из них, положа руку на сердце, сказать, что он, прежде чем прибегнул к палке, сделал по крайнему своему рязумению все, что мог только сделать? Да и есть ли вероятность предполагать, чтобы у человрка с таким взглядом на существо себе подобное было успешно исправление оплата своим нравственным влиянием, убеждением или стыдом; есть ли вероятность, чтобы у такого офицера родилось хотя желание к этого оода влиянию на солдата?
Неосмотрительное употребление крутых мер главным образом происходит в наших офицерах не от особен" ного расположения к этим упражнениям, а скорее оттого, что мы не привыкли стыдиться таких мер и не привыкли смотреть на это, как на попрание самых присущих прав человека {"Здесь, конечно, разумеются домашние и исправительные меры, а не наказания по суду".}. Мы не хотим или не умеем заглянуть глубже в солдата, не подозреваем, что делается с ним при первом наказании и как легко переносит он последующие, когда ему более уже нечего терять.
"Ваше благородие, меня еще никогда не били!" -- говорит он таким голосом, как еще никогда, может быть, не приходилось ему говорить, -- и говорит по большей части напрасно. Вы не поддержали этого чувства стыда и чести и по окончании процесса наказания жалуетесь товарищу, что вы расстроены, но не потому, что сделали возмутительный поступок, а оттого, что, как вы говорите, нервы ваши слабы и вы неспособны служить с такими грубыми людьми, которые постоянно вас бесят".