Непостижимо, как г. цензор, которого прямая обязанность заключалась именно в добросовестном составлении выписки, дабы своей ошибкой не навлечь на другого подозрения в неблагонамеренности, решился не только отбросить весь конец последнего параграфа, то есть самый смысл дела, но и оставшуюся фразу изменить именно в том смысле, чтобы автор ее подвергался осуждению. Неужели г. цензор не понимает, что он сделал и как называется то, что он сделал. Как же он говорит, что несправедливости быть не должно, а сам творит хуже, чем несправедливость?
Равномерно неосновательны следующие замечания автора (стр. 80): "Как часто в некоторой гордости, происходящей от благородного сознания своей правоты, когда она пробивается в солдате, мы видим непростительную дерзость; мы задушим в нем святейшие (?) порывы духа оттого только, что они не пришлись по нашему узкому пониманию дисциплины. И бедный солдат ищет себе выхода в отчаянном пьянстве, в буйстве и побегах, переносит жесточайшие наказания с силою характера, достойною лучшего дела, которое, вероятно, и нашло бы, если бы мы не подавили и не ожесточили этого человека. Это не тот проныра, который мелкими угождениями, щепетильною исправностью и терпеливым перенесением различных унижений добился до фельдфебеля, а теперь уже и офицер и вымещает свои прежние беды на прежних товарищах" и прочее.
Должно полагать, что это есть отрывок из какого-либо плохого иностранного романа о несчастном положении русских солдат. Благоразумный и опытный офицер этого сказать не может, ибо существование такого самопроизвольного угнетения солдат противно здравому смыслу, не говоря уже о том, что оно при наших военных законах невозможно.
б) В том же духе другой голос из армии (стр. 107):
"Солдат выносит на своем теле как все невзгоды своего командира, так и все неприятности офицеров. Пока не изменятся отношения старшего к младшему, не переведутся на Руси и командиры, которых так верно назвал г. П. (в "Морском сборнике") дантистами. Некоторые господа имеют скверную привычку расправляться с людьми собственноручно. Случалось иногда во время фронтового ученья, что батальонный командир, взбесившись вдруг за какую-нибудь ошибку, врывается в каре и с пеной у рта (!) руками и ногами рассыпает удары (!); кивер у него от сильных движений свернулся набок, перчатки запачканы кровью (!). вся фигура представляет что-то безобразное..." и проч., и проч.
Хотя автор статьи и благодарит г. П. за эту картину и считает ее более полезною, "чем строгий положительный закон", тем не менее ее невозможно здесь кончить. Она отвратительна. Продолжение о зуботычинах и подзатыльниках, о бешенстве офицеров, о турецких командирах, о двух методах расправы с солдатами и проч. (стр. 108--110) означено в книге красным карандашом.
Г. цензор выпустил вступление этой выписки, которым объясняется самый мотив автора.
"Нужно правильное понимание провинностей и, главное, внутренних побуждений к ним", говорит автор я затем уже переходит к недостаткам нашего понятия о дисциплине, недостаткам не мнимым, а действительным, но о которых, конечно, нет ничего в иностранных романах. Зачем также г. цензор после слов "если б мы не ожесточили этого человека" выпустил фразу: "Этот солдат не колеблется перед жерлами неприятельских пушек, не выдаст в трудную минуту своих"? Отчего он не выписывает также следующего параграфа, который прямо сюда относится?
Эта выписка помещена без начала, без конца и даже без середины. Г. цензор совершенно произвольно свел отдельные фразы в цельный параграф, которого, конечно, и смысл вышел совершенно не тот. В подлиннике, картина достигает вполне своей благонамеренной цели, а из-под пера г. цензора она вышла как будто голым поруганием военного быта.
Автор, сказав несколько слов о вредном влиянии дурного обращения старших офицеров с младшими, ведущей последних к загрубелости, выписывает следующий отрывок из статьи "Морского сборника" {"Еще несколько слов моим сослуживцам". "Морской сборник", 1857, No 1.}: