"Чтобы окончить рассуждения наши о наказаниях и обращении с командой, -- говорит г. П., -- скажем несколько слов о скверной привычке, которую имеют некоторые господа, -- привычке расправляться с людьми собственноручно. В былые годы говорили, что без крепкого слова корабль не поворотить, и потому были такие виртуозы браниться, что, слушая их, не знаешь, бывало, чему удивляться: плодовитости русского языка или уменью этих господ подбирать непостижимые фразы. Мало-помалу манера подкреплять каждое приказание бранью вывелась между моряками, виртуозы почти совершенно исчезли; и если подчас и сорвется крепкое словцо, то это уже невольно, по свойственной русской натуре привычке ругнуть, чтобы отвести маленько душу. Надо надеяться, что и так называемые дантисты также со временем совершенно выведутся. Ничто не может быть безобразнее человека, который с бранью и проклятиями, покраснев от гнева, поражает по физиономии матроса, смиренно принимающего удары. Случалось иногда во время фронтового ученья, что батальонный командир, взбесившись вдруг за какую-нибудь ошибку, врывается в каре и с пеной у рта руками и ногами щедро рассыпает удары во все стороны. Кивер у него от сильных движений свернулся набок, перчатки запачканы кровью, 'PC я фигура представляет что-то безобразное и крайне, карикатурное: жаль, что в эти минуты он не может взглянуть lia себя в зеркало! -- кажется, этого было бы достаточно, чтобы навсегда излечить его от привычки расправляться своими руками. Господ этих оправдывают тем, что, будучи от природы вспыльчивы, они решительно не могут удержаться, но оправдание ли это? От подчиненных они требуют же уменья владеть собою, бороться со своими наклонностями и не допускают в них ни вспыльчивости, ни досады; так почему же прежде всего не хотят они потрудиться над собою -- приучить себя удерживать порывы гнева? Своим личным примером мы всегда будем действовать на подчиненных сильнее и вернее, нежели какими угодно доводами; а дурные привычки, к несчастью, перенимаются скорее, нежели хорошие. Можно наверное сказать, что у командира, привыкшего расправляться собственноручно, молодые офицеры также привыкают драться. К счастию, с каждым годом угловатость в наших манерах сглаживается, и есть надежда, что собственноручные расправы ее временем выведутся совершенно".
Почему г. цечзору показалась вторая половина этой картины до такой степени отвратительна, что он не решился ее вылиса/ь? Что скажет морское начальство, узнав, что г. цензор распространяет такие слухи о статье, которую оно признало (да которая и в действительности есть) высоко нравственной и ведущей прямо к исправлению общества? Можно ли под предлогом мнимого отвращения так искажать истину, так смеяться над мыслью и честью другого? Не картина, а искажение картины отвратительно. Неужели г. цензор не понимает, что он делает?
в) Поборник гуманности составил свои заметки несомненно с благонамеренною целью. Это видно. Но многие из его замечаний опрометчивы и неосновательны. Места эти отмечены красным карандашом (стр. 111--112). Здесь можно указать только главнейшие мысли.
Он говорит, "что его всегда поражало встречаемое весьма часто отсутствие общечеловеческих отношений между низшими чинами и ротными командирами. Это два отдельных, строго замкнутых кружка, которые случайно сомкнулись и без взаимного участия идут рядом. И может ли быть иначе? Офицеры служат из материальных выгод, солдаты считают службу вечным разрывом с семьей, родиной, обычаем. Из этих двух главных частей образовалось у нас ьоенное сословие. Может ли в нем существовать любовь к званию воина, сочувствие к общему направлению правды и чести? Разумеется, нет!" и проч. (стр. 112).
Можно было бы полагать, что несомненная благонамеренность атора (насмешливо названного поборником гуманности) предохранит его от пера г. цензора. Но вышло противное: г. цензор, не имея возможности отыскать в статье того, что ищет, решается не только на сведение в одно целое отдельных слов 112-й страницы, но принимается сам сочинять за автора и сочинять именно так, чтобы положить пятно на его речь.
В подлиннике этот параграф таков:
"В продолжение моей десятилетней службы меня всегда поражало встречаемое весьма часто отсутствие общечеловеческих отношений между нижними чинами и их ближайшими начальниками, то есть ротными командирами. Они составляли два отдельных, строго замкнутых кружка, между которыми, казалось, ничего не было общего, крэме того, что оба случайно столкнулись вместе и без взаимного участия идут рядом. И может ли быть иначе? Многие ли служат в военной службе по призванию? Воля родителей, основанная по большей части на материальных выгодах воспитания в вогнно-учебных заведениях, ограниченность требований для поступления на службу, красота военной формы и почетность ее в глазах общества -- вот побудительные причины вступления дворян в военную службу. Что же касается до нижних чинов, то они считают ее вечным оазрывом с семьей, родиной, обычаем. Рекрута провожают родные на службу, думая о том, что очень нескоро придется, а быть может, и никогда уже не поидетси, увидеть его в кругу семейства; и действительно, многие не возвращались домой после нашто продолжительного срока службы. Из этих двух главных частей образовалось у нас военное сословие; при недостаточном развитии составных частей может ли существовать любовь к званию воина, сочувствие к обшему направлению -- правды и чести? Разумеется, нет! Напротив, проглядывает какое-то равнодушие. отчуждение как от самой службы, так и членов ее между собою. Что же могло так разъединить людей одной нации, одной веры, повидимому с общими интересами, -- неужели только недобровольное избрание ими военного поприща? Вот вопрос, который мы постараемся разъяснить. Вникая в него подробнее, невольно приходишь к мысли, что этн люди далеки один от другого не вследствие каких-либо неприязненных столкновений, не по врожденному чувству антипатии, а потому, что не поняли друг друга, а не поняли оттого, что никогда не смотрели один на другого, как человек должен смотреть на себе подобное существо".
Каким образом г. цензор вместо слов "они составляли два отдельных кружка" -- пишет: "это два отдельных кружка"?
Каким образом "волю родителей, красоту военной формы и почетность ее в глазах общества" г. цензор обращает в слова "офицеры служат из материальных выгод"? Небольшое содержание обер-офицеров не дает материальных выгод, а, следовательно, сочинив эти слова за автора, г. цензор явно желал приписать ему намек на то, что все офицеры живут доходами с солдат. Иного повода не могло быть к подобной подделке. Вот до чего доходит г. цензор. Неужели он не понимает, что он делает?
"Ограниченность обязанностей, требуемых правительством с офицеров, и вынесенный из корпуса поверхностный взгляд на значение службы делают офицера гостем на службе".