Даже и этих трех строчек г. цензор не сохранил целыми, а выпустил именно то, что придавало им смысл. В подлиннике так:

"Ограниченность обязанностей, требуемых правительством с офицеров, вынесенный из корпуса поверхностный взгляд на значение службы, неохота думать, заставляющая его избегать всего, что не входит в круг рутинных обязанностей, -- все это делает офицера гостем на службе".

"Не успокоивши рекрута, начинают прямо выламывать ему ноги и руки. Обаяние этой системы обучения было так сильно, что встречались начальники, приходившие в неописанный восторг от хватки, как орех щелкнул, и изумительной игры в носке. Спросить, зачем все это, никто не смел: да и как объяснить существенную необходимость большей части ружейных приемов и учебных шагов? Солдат или оставлял всякую работу мысли и делался ученым зверем, или терял всю веру в себя, всякое уважение к своим учителям и делался так называемым негодяем" (стр. 114).

Замечательно, что г. цензор для составления этого параграфа, отбросив часть примечания, самую необходимую, вставил другую, куда ему вздумалось, в самый текст и все это выдал за произведение автора. В подлиннике так:

"Теперь рассмотрим отношения офицеров к солдатам с первого столкновения их в службе. По большей части офицеры или не обращали на последних ровно никакого внимания, или же открыто оказывали им пренебрежение, удивляясь их тупоумию и глупости. Удивление это проявлялось прежде всего, когда взятый из-под сохи, вырванный из семейного круга, почти дикарь, окруженный чужими людьми, связанный непривычной одеждой, солдат не понимал истин, взятых целиком из Воинского устава. Что же от этого происходило? Начальники, иногда и высшие, а большей частью из среды солдат, не видя успехов, истощали терпение, выходили из себя и мерами строгости навсегда отталкивали подчиненных, которые окончательно теряли всю веру в себя. Русский солдат есть сын русского крестьянина, может быть такого, как Рлеб Савинов ("Рыбаки" Григоровича)14: в нем много русской сметки, врожденной логики; его не увлечешь громкой фразой, как француза, народным мотивом, как итальянца; нет, ему расскажи его языком, чтобы он разложил умом, и тогда он ввек ничего не забудет. Нашему же рекруту, не успокоивши его, не обласкавши добрым словом, теплым участием, начинают прямо выламывать ноги и руки, часто без предварительного объяснения, в чем состоит сущность приемов, которым его учат {"Хотя в настоящее время эта метода обучения, благодаря бога, отменена, но почти все ныне служащие солдаты прошли чрез ее премудрость. Обаяние этой системы обучения было так сильно, что встречались начальники, приходившие в неописанный восторг от хватки, как ope" щелкнул, и изумительной игры в носке". }. Врожденная логика разумного существа никак не могла переварить подобной пищи; спросить: "зачем все это?" никто не смел; да и) как объяснить существенную необходимость большей частью ружейных приемов и учебных шагов? И потому солдат невольно бросался в крайности: или оставлял всякую работу мысли и делался ученым зверем, чему покорялось значительное большинство; или же, порываясь рассуждать, но встречая всюду противодействие, терял всю веру в себя, всякое уважение к своим учителям, делался так называемым негодяем и оканчивал незавидно свое служебное поприще".

"Солдат не свыкается с своими начальниками, потому что существуют обстоятельства, которые отталкивают нх постоянно.

1) Это всегдашний начальнический тон обращения с ними. Во фронте или вне его начальники одинаково равнодушно, презрительно или холодно-форменно обращаются с солдатом. 2) Убеждение, что каждый офицер барин. В каждом из них солдаты из крепостных продолжают видеть барина, бурмистра, управляющего, русского или немца, смотря по тому, какой нации начальник; солдатам же из казенных крестьян видятся становые, окружные и исправники, грабившие и притеснявшие их" (стр. 116).

И в этой выписке г. цензор держится своей методы сводить в одну речь слова, набранные на целой странице, и, отбросив начало, меняет самый тон речи.

В подлиннике так:

"Когда молодой солдат уже несколько привыкнет к своему брату, обживется, -- он все-таки не свыкается с своими начальниками, потому что существуют обстоятельства, которые отталкивают их постоянно. Во-первых, это всегдашний начальнический тон обращения с ними; во фронте или вне его начальники одинаково равнодушно, презрительно или холодно-форменно обращаются с солдатом. Уметь отделить свои отношения служебные и частные была бы важная услуга; для этого стоит только отличить в солдате человека от солдата; а чтобы он сам понял эту двойственность, солдатом видеть его только во фронте, человеком -- всюду. Дисциплина от этого нисколько не пострадает; напротив, разность тона скорее увеличит значение фронта, как во всем отличное от обыкновенных отношений частных. Каждый из нас бывал в походах; вспомните, как в это время отношения солдат с офицерами сближаются; общая цель, общие труды, лишения ставят и тех и других на общечеловеческую ногу; а дисциплина разве от этого страдает? Нисколько.