А сам идешь себе в избу, да из окошечка посматриваешь: стоят ребятушки да затылки почесывают. А потом и пойдет у них смятение, вдруг все заговорят и руками замахают, да ведь с час времени этак-то прохлаждаются. А ты себе сидишь, натурально, в избе да посмеиваешься, а часом сотского к ним вышлешь: "будет, мол, вам разговаривать -- барин сердится". Ну, тут пойдет у них суматоха пуще прежнего; начнут жеребий кидать. Это значит идет дело на лад, порешили итти к заседателю, не будет ли божеская милость обождать до заработков.
-- Э-э-эх, ребятушки, да как же с батюшкой царем-то быть! ведь ему деньги надобны: вы хошь бы нас, своих начальников, пожалели!
И все это ласковым словом, не то, чтобы по зубам да за волосы: "Я, дескать, взяток не беру, так иы у меня знай, каков я есть окружным!" нет, этак лаской да жаленьем, чтоб насквозь его, сударь, прошибло!
-- Да нельзя ли, батюшка, хоть до Покрова обождать? Ну, натурально, в ноги.
-- Обождать-то для-че не обождать? это все в наших руках, да за что ж я перед начальством в ответ попаду -- судите сами.
Пойдут ребята опять на сход, потолкуют, потолкуют, да и разойдутся по домам, а часика через два, смотришь, сотский и несет тебе за подожданье по гривне с души, а как в волости-то душ тысячи четыре, так и выйдет рублев четыреста, а где и больше... Ну, и едешь домой веселее.
А то вот у нас еще фортель какой был -- это обыск повальный. Эти дела мы приберегали к лету, к самой страдной поре. Выедешь это на следствие и начнешь весь окольный народ сбивать; мало одной волости, так и другую прихватишь -- всех тащи. Сотские же у нас были народ живой, тертый -- как есть на все руки. Сгонят человек триста, ну, и лежат они на солнышке. Лежат день, лежат другой; у иного и хлеб, что из дому взял, на исходе, а ты себе сидишь в избе, будто взаправду занимаешься. Вот как видят, что время уходит -- полевая-то работа не ждет -- ну, и начнут засылать сотского: "нельзя ли, дескать, явить милость, спросить в чем следует". Тут и смекаешь: коли ребята сговорчивые, отчего ж им удовольствие не сделать, а коли больно много артачиться станут, ну, и еще погодят денек-другой. Главное тут дело характер иметь, не скучать бездельем, не гнушаться избой да кислым молоком. Увидят, что человек-то дельный, так и поддадутся, да и как еще: прежде по гривенке, может, просил, а тут -- шалишь!-- по три пятака, дешевле не моги и думать. Покончивши это, и переспросишь их всех скопом:
-- Каков, мол, такой-то Трифон Сидоров? мошенник?
-- Мошенник, батюшка, что и говорить, мошенник!
-- А ведь он лошадь-то у Мокея украл? он, ребята?