"Сны Чанга" из того же круга. Любовь зверя к человеку. Быть может, зверь слишком очеловечен. Упрекнем ли художника? Когда человек звереет, невольно обращаешь глаза к зверю: не научит ли хоть он?
Любопытно сопоставить "Исход" -- тихую смерть старого князя -- с жутким и сильным рассказом "Огнь пожирающий". Душа поэта словно содрогнулась перед машинно-кощунственным уничтожением праха, лишенного последнего "уюта". Содрогнулась как-то по-русски, вызывая такую же встречную волну в читателе.
Более близкие нам по переживанию рассказы "Конец" и "Несрочная весна" читаешь с особенным волнением. Конец ли? И если "некто, уже тлевший в смрадной могильной яме, не погиб, однако, до конца" ("Несрочная весна"), то подобно ему не все ведь погибли. Не все русские глаза выколоты, не все закрылись и там, и здесь за рубежом. Кто возьмет на себя горькое право поставить последнюю мертвую точку?
Холодно и жестоко построен превосходный рассказ "Петлистые уши". Дата шестнадцатого года. Такие выродки в наши дни как бытовое явление оправданы (даже с избытком!), и герой рассказа сегодня, наверно, в среде садистов-чрезвычайников свою карьеру сделал. Но, конечно, не ему -- двуногой гиене, экспериментатору типа Марианны Скублинской -- варшавской детоубийце, затмить в нашей памяти образ сложной и несчастной души Раскольникова.
Хотелось бы сказать еще о многом: об исключительной любви Бунина к морю -- до галлюцинации выпукло развертывается оно и тиши и грозе перед глазами читателя; о разработке им внерусских тем ("Отто Штейн") -- эта ответственная для русского автора задача, давно вошедшая в круг излюбленных им тем, выполнена с обычным мастерством; о строгом и суровом, но всегда волнующем подходе его к великому таинству смерти. Но рамки газетной статьи не широки.
* * *
"Роза Иерихона" раскрывается, как и другие книги автора, двустворчатым складнем: проза--стихи. Создалось такое ходячее мнение: бунинская проза -- высокое мастерство, но стихи... знаете... Хорошо, да -- пейзажи, природа, но проза все-таки лучше. Точно maestro, виртуоз на виолончели, для развлечения берется иногда и за флейту. И конечно, в похвалу вспомнят застрявшую в памяти строку: "Хорошо бы собаку купить"... Словно, кроме этой собаки, ничего и не было.
Это, впрочем, вполне естественно. Северянинско-брюсовские пути высокой музе Бунина чужды до отвращения. Тютчевский горний путь, строгое и гордое служение красоте, сдержанная сила четкой простоты и ясности -- малопривлекательны для толпящихся вокруг Парнаса модников и модниц. Кому -- оклеенный фольгой сезонный трон, кому -- благодарное и неизменное утверждение зрячих.
Лирические страницы книги -- благодарны и глубоки. Рука не устала, дух не оскудел. Только острее и суровее стало слово, наотмашь отбивающееся от надвигающихся сумерек "бесстыдного и презренного века".
Трудно сказать, что больше пленяет: своеобразный ли бунинский живописный натурализм, в двух строчках зарисовывавший в лавке мясника мясные бараньи туши: