— Кажется, — заметил отец Браун, поднимая воротник и плотнее наматывая шарф, — мы подходим к увеселительному курорту.
— Боюсь, — ответил Фламбо, — очень мало курортников увеселяется здесь в это время года. Сейчас в такие места публику заманивают и зимой, но получается только в Брайтоне и на водах. Это, должно быть, Сивуд, прожект лорда Пули; на Рождество он привозил сюда сицилийских певцов, а сейчас вроде бы обещает схватку двух прославленных боксеров. Но прежде надо бы смести в море все это гнилое убожество. Оно уныло, как брошенный на запасных путях вагон.
Они как раз подошли к эстраде. В ней было что-то странное, и отец Браун, по-птичьи склонив голову набок, силился понять, что именно. На круглом, как барабан, деревянном помосте высотой футов пять стояли шесть тонких крашеных столбов, державших плоский навес, кое-где украшенный позолотой. Обычный павильон, каких полно в любом курортном городке, однако сочетание позолоты и снега казалось разом фантастическим и нарочитым; оно вызывало смутную ассоциацию с чем-то чужим, но Фламбо и его друг не могли уловить, с чем именно.
— Понял, — сказал наконец француз. — Япония. Японская гравюра, где снег на горах сахарный, а пагоды позолочены, как имбирное печенье. Эстрада похожа на маленький языческий храм.
— Да, — согласился отец Браун. — Давайте глянем на здешнее божество.
И он с неожиданным проворством запрыгнул на помост.
— Отлично, — рассмеялся Фламбо и через мгновение уже высился рядом с низеньким священником.
На такой плоской местности даже с небольшого возвышения открывается широкий обзор. По одну сторону сад с вазонами и скамейками переходил в чахлую серую рощицу, дальше тянулись приземистые амбары одинокой фермы, а за ней не было уже ничего, кроме пустынных равнин. Море по другую сторону было таким же пустынным — ни единого паруса, и даже чайки парили сонно, как неживые, похожие на редкие снежинки.
Фламбо резко обернулся, услышав возглас у себя за спиной. Голос звучал на уровне его ног, будто обращался к башмакам. Фламбо тут же протянул руку, однако невольно прыснул от смеха: доски под отцом Брауном не выдержали, и тот провалился до самой земли, так что теперь над дырой торчала лишь его голова, напоминая голову Иоанна Крестителя на блюде. Выражение у отца Брауна было растерянное, как, надо полагать, в свое время у Предтечи.
Через секунду-другую он тихонько рассмеялся.