— Я видел скалу, которую вы нашли похожей на дракона, и другую с очертаниями Мерлина…
— Вы многое приметили по пути сюда! — воскликнул Фэншо. — А мы думали, вам все безразлично.
— Меня укачало, — просто ответил отец Браун. — Я чувствовал себя ужасно. Однако ужасное самочувствие не делает человека слепым.
— Как по-вашему, многие бы увидели то же, что и вы? — поинтересовался Фламбо.
Ответа он не дождался: отец Браун уснул.
Бой гонгов
Пер. Е. Доброхотовой-Майковой
Стоял тот зябко-унылый январский вечер, когда свет отливает не столько золотом, сколько серебром, и не столько серебром, сколько оловом. Тоскливо было в сотнях безрадостных контор и сонных гостиных, но еще тоскливее — здесь, на плоском Эссекском побережье, где монотонность пейзажа еще усиливали редкие фонари, более дикие, чем деревья, и редкие деревья, более уродливые, чем фонари. Выпавший недавно снежок почти растаял, остались лишь узкие полосы, схваченные ночным морозцем, но и они не лучились серебром, а лежали тусклой свинцовой каймой параллельно кромке морской пены.
Сине-лиловое море тоже казалось застывшим, словно отмороженный палец. Среди полного безлюдья по пляжу быстро шагали двое пешеходов, только один был гораздо ниже другого, и шагать ему приходилось гораздо шире.
Сезон и место мало располагали к отдыху, но у отца Брауна редко выдавался случай отдохнуть и далеко не всегда — в удачные месяцы, а когда все-таки выдавался, он проводил это время с давним товарищем Фламбо, бывшим преступником и бывшим детективом. Священник навещал свой бывший приход в Кобхоуле, и теперь друзья шли на северо-восток вдоль моря. Через милю-другую началось некое подобие променада: уродливые фонари здесь стояли чаще и были вычурнее, что, впрочем, лишь подчеркивало их безобразие. Еще через полмили изумленному взгляду путников предстал лабиринт из цветочных вазонов с низкими бесцветными растениями, похожий не столько на сад, сколько на мостовую, через которую пробивается трава. Между вазонами вились чахлые дорожки, уставленные скамейками с гнутыми спинками. На отца Брауна пахнуло убожеством приморского городка; догадка окончательно подтвердилась, когда он глянул вдоль набережной. В серой дали исполинской шестиногой поганкой высилась крытая пляжная эстрада.