— Любопытно, — задумчиво проговорил темноволосый. — И как он выглядел?

— Когда я его увидел, было довольно темно, — начал отец Браун, — но…

Как уже упоминалось, хозяин гостиницы говорил лишь чистую правду. Его утверждение, что повар вот-вот выйдет, исполнилось буквально, ибо повар и впрямь выступил на улицу, на ходу натягивая перчатки.

Однако он разительно отличался от бесформенной черной фигуры в колпаке и фартуке, на минуту представшей в дверях. Теперь повар был разодет в пух и прах. Все в нем блестело, от ботинок до глаз навыкате. На большой голове лихо сидел цилиндр из тех, что французское остроумие сравнивает с восемью зеркалами[69]Блестящий черный цилиндр из глянцевого шелка назывался по-французски chapeau haut-de-forme à huit reflets (цилиндр о восьми отражениях), или просто huit reflets (восемь отражений) — поскольку свет давал на них яркие вертикальные блики. — Здесь и далее примеч. пер.. Между цилиндром и его обладателем наблюдалось несомненное сходство: оба были черны, и блестящая негритянская кожа отражала свет не меньше, чем под восемью углами. Нет надобности упоминать белые гетры и манишку. Алый цветок торчал из петлицы дерзко, будто только что тут вырос. А в манере, с какой чернокожий держал трость в одной руке и сигару в другой, было то, о чем нельзя забывать, когда мы говорим о расовых предрассудках, — некая смесь наглости и наивности: кекуок[70]Кекуок — негритянский танец, предшественник регтайма и джаза. Поначалу так танцевали чернокожие на плантациях, но в самом начале двадцатого века танец обрел огромную популярность в Америке и в Европе. Название — «ходьба с пирогом» — связано с позой танцовщиков, как бы предлагающих блюдо..

— Иногда, — сказал Фламбо, глядя ему вслед, — я не удивляюсь, что их линчуют.

— Я вообще не удивляюсь делам тьмы, — ответил отец Браун. — Однако я говорил, — продолжил он, пока негр, все еще поправляя желтые перчатки, шагал в сторону пляжа: странная мюзик-холльная фигура на фоне серого замерзшего берега. — Я говорил, что не смогу описать его подробно, но у него были старомодные усы и бакенбарды, черные или крашеные, как на фотографиях иностранных финансистов, а на шее — длинный лиловый шарф, развевавшийся на ходу. Шарф был пристегнут на груди, примерно как няньки английской булавкой пристегивают детям соску. Только это, — добавил священник, безмятежно глядя на море, — была не английская булавка.

Хозяин заведения сидел на длинной железной скамье и так же безмятежно смотрел на море. Фламбо уже не сомневался, что один глаз у молодого человека больше другого. Сейчас они оба были открыты, и Фламбо показалось, что левый увеличился.

— Это была очень длинная золотая булавка с головой обезьяны или чем-то похожим, — продолжал священник, — и воткнута довольно странно. На нем было пенсне и широкий черный…

Недвижный человек смотрел на море, и глаза на его лице словно принадлежали двум разным людям. И вдруг его рука метнулась стремительнее молнии.

Отец Браун стоял к нему спиной и в это мгновение рухнул бы мертвым, если бы не Фламбо. У француза не было оружия, но его смуглые ручищи упирались в край длинной железной скамьи. Двинув широкими плечами, он поднял скамью, как занесенный топор палача. Она была такая длинная, что, задранная вверх, напоминала лестницу, по которой он приглашает людей взобраться на небо. Однако тень в свете низкого солнца была как от исполина, поднявшего Эйфелеву башню. И при виде этой тени незнакомец вздрогнул, пригнулся и юркнул в гостиницу. Выпавший из его руки кинжал так и остался на земле.