— Надо немедленно отсюда убираться! — вскричал Фламбо, яростно отбрасывая скамью. Он ухватил маленького священника за локоть и бегом повлек его в серую перспективу сада за гостиницей, к закрытой калитке. Мгновение француз, нагнувшись, изучал ее в напряженном молчании, затем произнес:

— Замок заперт.

В тот же миг веточка декоративной ели упала, задев ему шляпу, и Фламбо вздрогнул сильнее, чем от далекого хлопка, раздавшегося мгновением раньше. Послышался новый хлопок, и калитка, которую француз попытался открыть, вздрогнула от ударившей в нее пули. И вновь Фламбо двинул мощными плечами. Три петли и замок разлетелись, и он прошел вперед, унося садовую дверь, как Самсон — ворота Газы[71]Жители Газы заперли городские ворота, когда Самсон находился в городе, чтобы поймать и убить его. Но Самсон ночью подошел к воротам, поднял их с вереями и запорами на плечи и отнес на вершину близлежащей горы (Кн. Судей, 13–16)..

Фламбо швырнул дверь через ограду в ту самую секунду, когда третья пуля взметнула фонтанчик земли и снега у самых его башмаков. Без всяких церемоний француз посадил маленького священника себе на плечи и побежал к Сивуду так быстро, как только могли нести его длинные ноги. Лишь двумя милями дальше он спустил друга на землю. Нельзя сказать, что бегство получилось достойным, несмотря на классическую ассоциацию с Анхизом[72]Анхиз — престарелый отец Энея, которого тот вынес из горящей Трои на плечах., однако отец Браун улыбался во весь рот.

Они уже более традиционным образом двинулись по городской улице, где нападений можно было не опасаться. Несколько минут Фламбо шагал в нетерпеливом молчании, потом сказал:

— Не знаю, что все это значит, но если я могу верить своим глазам, вы не встречались с человеком, которого описали.

— Я в некотором смысле действительно его встретил, — ответил священник, нервно покусывая ноготь. — Это была не ложь. И я впрямь не мог рассмотреть подробностей, поскольку дело происходило под эстрадой. К тому же, боюсь, я неточно его описал: на самом деле пенсне лежало разбитым на земле, а золотая булавка была воткнута не в лиловый шарф, а в сердце.

— И я полагаю, — тихо проговорил его друг, — что стеклянноглазый молодчик имел к этому отношение.

— Я надеялся, что лишь небольшое, — виновато произнес отец Браун, — и неосторожно поддался порыву. Однако, боюсь, у этой истории древние и темные корни.

Следующие несколько улиц они молчали. В холодных синих сумерках горели первые желтые фонари; очевидно, путники приближались к центральной части города. По стенам были расклеены яркие афиши, объявлявшие о поединке Мальволи и Ниггера Неда.