— Никак не возьму в толк, — смеясь, воскликнул доктор, — вы его защищаете или осуждаете?
— Сказать о человеке, что он гений, не значит защищать его, — пояснил отец Браун. — Отнюдь нет. Художник или поэт поневоле выдаст себя. Леонардо да Винчи не сумел бы нарисовать неумело. Как он ни старайся, получилась бы изысканная пародия на слабую картину. Так и методист в изображении Стрейка был бы уж слишком грозен и ярок.
Немного погодя отец Браун шел домой. Свежий морозный воздух стал еще холоднее, он даже пьянил. Деревья походили на серебряные подсвечники какого-то морозного Сретения. Холод пронизывал, как тот серебряный меч чистого страдания, что пронзил некогда сердце Неизреченной Чистоты[88]См.: Лк. 2, 35.. Но холод был не убийственный, — разве в том смысле, что он убивал все смертные препоны нашей бессмертной и неисчерпаемой жизни. Бледно-зеленое послезакатное небо, на котором зажглась лишь одна звезда, подобная Вифлеемской, представлялась светозарной пещерой, будто там, в глубине, зеленым пламенем пылало горнило холода, пробуждая все к жизни, словно тепло; и чем больше все погружалось в кристальные волны красок, тем становилось легче, подобно крылатым созданиям, и прозрачнее, подобно цветному стеклу.
Там возвещалась истина; там ложь отсекалась от нее ледяным лезвием, и в том, что оставалось, жизнь била ключом, словно ледяная гора заключила в себе всю радость мира, как прекрасную драгоценность.
Отец Браун сам не совсем разбирался в своем настроении, когда погружался в зеленый сумрак, глотками пил девственный, живительный воздух. Остались далеко позади муть и скорбь жизни. Они стерлись, исчезли, как исчезают занесенные снегом следы ног.
И, с трудом пробираясь по снегу к себе домой, священник шептал про себя: «А все-таки он прав, есть белая магия, только он ее не там ищет…»
Злой рок семьи Дарнуэй
Пер. М. Клеветенко
Два художника-пейзажиста смотрели на пейзаж, который, будь он изображен на полотне, назвали бы мариной. Оба пребывали под сильным впечатлением от увиденного, однако их ощущения разнились. Первому, молодому, но уже известному в художественных кругах лондонцу все здесь было ново и удивительно. Второму, местному живописцу, слава которого, однако, не ограничивалась окрестностями, картина представлялась странной именно благодаря долгому знакомству.
Если рассуждать с точки зрения колорита и формы, как делают художники, это была полоса песка на фоне полосы заката, окрасившего сцену мрачными оттенками мертвенно-зеленого, бронзового и желтовато-серого, но не тусклого, а в благородстве не уступавшего золоту. Ровные линии прерывал одинокий вытянутый силуэт дома. Он так близко подступал к воде, что сухие травы и камыши почти сливались с водорослями, однако куда больше удивлял верхний этаж, зиявший провалами и пустыми глазницами окон, словно скелет на фоне умирающего заката. Зато в нижнем этаже окон почти не было, их заложенные кирпичом проемы почти сливались со стеной. Лишь одно окно еще могло считаться таковым, и что самое странное — оттуда лился свет.