— Кому, скажите на милость, придет в голову жить в этой развалюхе? — воскликнул высокий, рыжебородый, богемного вида лондонец. Художник был молод, хотя борода его старила. В Челси его знали как Гарри Пейна.
— Возможно, призракам? — откликнулся его приятель Мартин Вуд. — Пожалуй, обитатели дома и впрямь на них похожи.
Удивительно, но шумный лондонец куда больше походил на провинциала, чем рассудительный и опытный местный художник, который поглядывал на молодого со снисходительностью старшего товарища. И впрямь, в облике местного живописца не было ничего примечательного: темная одежда, бесстрастное гладко выбритое лицо.
— Это знамение времени, — продолжил он, — вернее, ухода старых времен и упадка старых семейств. В этом доме живут потомки прославленного рода Дарнуэй, но мало найдется на свете бедняков беднее, чем они. Дарнуэи не в состоянии отремонтировать второй этаж и обитают в нижних комнатах, словно совы и летучие мыши. Впрочем, в доме хранятся семейные портреты, которые восходят ко временам войны Алой и Белой розы и считаются старейшими образцами английской портретной живописи. Меня пригласили оценить их художественные достоинства. Есть там один портрет, из самых ранних — так хорош, что мороз по коже.
— Меня продирает мороз при одном взгляде на эти руины, — заметил Пейн.
— Пожалуй, — согласился его товарищ.
Последовавшее затем молчание нарушил слабый треск камыша во рву, и художники, в обычной жизни вовсе не склонные к мистицизму, вздрогнули, когда темная фигура промелькнула вдоль берега, словно вспорхнула испуганная птица. Фигура принадлежала мужчине с черным саквояжем, вытянутым желтушным лицом и зорким взглядом, которым он подозрительно уставился на чужака.
— А, доктор Барнет, — произнес Вуд с облегчением. — Добрый вечер. Вы идете в дом? Кто-то заболел?
— В таком месте всегда кто-то болен, — буркнул доктор, — и порой серьезнее, чем им кажется. Сам воздух дома пропитан губительными миазмами. Не завидую я тому молодому австралийцу.
— Что за австралиец? — рассеянно спросил Пейн.