И спящий за́мок проснулся. Здесь не место описывать все стадии его пробуждения, хотя многое свершилось еще до того, как на берег опустилась ночь. Много раз Гарри Пейн шагал этим путем по темным пескам, но никогда еще не испытывал такого невероятного счастья — внутри него словно плескалось алое море. Ему казалось, что за́мок утопает в цветах, бронзовый тритон сияет позолотой, а фонтан бьет струями воды и вина. И вся эта благодать происходила из единственного слова «убийство», смысла которого художник до сих пор не сознавал. Он просто принял его на веру и не прогадал, ибо был из тех, кто чуток к гласу истины.
Прошло больше месяца, и Пейн вернулся в свой лондонский дом, где должен был встретиться с отцом Брауном. С собой художник привез снимок портрета. Его сердечные дела продвигались настолько успешно, насколько возможно, учитывая недавнюю трагедию, и хотя его самого она почти не затронула, все же трагедия напрямую относилась к семье Дарнуэев. В последнее время художнику пришлось заниматься многим, но только когда уклад за́мка вернулся в привычную колею и портрет водворили на старое место в библиотеке, Пейн получил возможность сфотографировать его со вспышкой. Прежде чем отослать снимок антиквару, художник привез его в Лондон, чтобы показать отцу Брауну по настоятельной просьбе последнего.
— Вы чего-то недоговариваете, отец Браун, — заметил Пейн. — Судя по вашему виду, вы давно разгадали загадку.
Священник скорбно покачал головой:
— А вот и нет. Должно быть, я болван, но кое-чего я до сих пор не понимаю. До определенного момента мне все ясно, а как только доходит до… Вы позволите снимок?
Священник поднес фотографию к глазам и близоруко прищурился.
— А лупа у вас есть?
Пейн подал лупу. Некоторое время патер пристально разглядывал снимок.
— Взгляните на корешок книги, что стоит на полке за рамой. «История папессы Иоанны». Интересно, как… о Господи. А вот и еще одна, что-то про Исландию. Невероятно, обнаружить разгадку таким удивительным способом! Где были мои глаза? Какой же я осел, что не заметил раньше!
— Не заметили чего? — нетерпеливо спросил Пейн.