И он задумался, вперив невидящий взор в пустоту.
— Ужасно, — выговорил Эван Смит. — Час или два назад я считал Дэлмона шантажистом и негодяем, а теперь совершенно раздавлен известием, что убил именно он.
Священник словно погрузился в транс, как человек, глядящий в бездну. Наконец его губы зашевелились, и он пробормотал:
— Боже милостивый! Какая чудовищная месть!
Слова прозвучали скорее молитвою, чем божбой.
Молодой человек спросил, что он имеет в виду, однако священник продолжал, обращаясь словно к самому себе:
— Какая чудовищная история ненависти! Какая месть одного смертного червя другому! Допустимо ли заглядывать в глубины бездонного человеческого сердца, где рождаются подобные замыслы? Боже, спаси нас всех от гордыни; но я пока не в силах нарисовать в душе картину таких ненависти и мщенья.
— Да, — сказал Смит. — И я не могу вообразить, зачем ему убивать Водрея. Будь Дэлмон шантажистом, естественнее было бы Водрею его убить. Как вы говорили, перерезать горло — чудовищно, и…
Отец Браун вздрогнул и заморгал, словно очнувшись от сна.
— О нет! — быстро проговорил он. — Я совсем про другое. Не про убийство в табачной лавке… Когда я сказал про страшную историю мести, я имел в виду куда более страшную историю, чем эта, хотя и она по-своему ужасна. Однако она проще и понятнее. Почти всякий мог бы так поступить. В конечном счете речь шла о самообороне.