— Как?! — недоверчиво вскричал секретарь. — Убийца подкрадывается сзади к жертве, которая мирно улыбается в парикмахерском кресле, а вы говорите, что это самооборона!
— Я не сказал «оправданная самооборона», — был ответ. — Я лишь сказал, что почти любой мог бы так поступить, защищаясь от гнусного преступления. Об этом другом преступлении я и думал. Начнем с вопроса, который вы только что задали: с чего шантажисту убивать? В таких случаях неизбежны расхожие предрассудки и ошибки. — Отец Браун умолк, собираясь с мыслями после недавнего транса, и продолжал уже обычным тоном: — Два человека договариваются, что один из них женится на воспитаннице другого. Они давно знакомы, но прошлое их отношений сокрыто мраком. Старший богат, младший беден. Вы решаете, что имеет место шантаж. И тут вы совершенно правы. Ошиблись вы в другом: кто кого шантажирует. Вы думали, бедный шантажирует богатого. На самом же деле богатый шантажировал бедного.
— Бессмыслица какая-то, — заметил Смит.
— Куда хуже бессмыслицы, но история не такая уж редкая, — отвечал его собеседник. — Половина современной политики заключается в том, что богатые шантажируют бедных. Ваше утверждение, что это бессмыслица, основано на двух иллюзиях. Первая — что богатые не хотят стать еще богаче, вторая — что вымогать можно только деньги. В данном случае они вообще ни при чем. Сэром Артуром Водреем двигала не корысть, а жажда мщения. И он замыслил самую ужасную месть, о какой мне только доводилось слышать.
— Но за что ему было мстить Джону Дэлмону? — спросил секретарь.
— Он мстил не Джону Дэлмону, — печально отозвался священник и, помолчав, заговорил снова, будто бы на другую тему: — Помните, когда мы нашли тело, то увидели лицо перевернутым, и вы заметили, что оно как у демона. Вам не пришло в голову, что убийца, зайдя в кабинет брадобрея, тоже увидел лицо своей жертвы перевернутым?
— Это не более чем жуткая подробность, — возразил его спутник. — Когда я видел то же лицо правильно, оно было вполне привычным.
— Быть может, вы никогда не видели его правильно. Я говорил, что художники переворачивают рисунок, чтобы верно его увидеть. Возможно, за обедами и завтраками вы привыкли к лицу демона.
— Не понимаю, к чему вы клоните! — нетерпеливо произнес Смит.
— Я говорю притчами, — мрачно отозвался его собеседник. — Конечно, сэр Артур не был настоящим демоном. Его характер сложился из темперамента, который мог бы обратиться к добру. Но эти бегающие глаза, плотно сжатые и в то же время подрагивающие губы могли бы что-нибудь вам сказать, не будь они так привычны. Бывают люди, у которых не заживают телесные раны, — у сэра Артура был такой ум, словно лишенный кожи. Бессонница эгоизма не давала ему и на миг смежить веки, тщеславие заставляло постоянно быть начеку. Чувствительность не всегда бывает самоотверженной. Сибилла Рай настолько же ранима и при этом почти святая. Водрей же постоянно растравлял свою гордыню, которая не ведала ни насыщения, ни покоя. Каждая царапина его души воспалялась. В этом смысл давней истории про хлев. Случись это сразу, как Водрея обозвали свиньей, поступок можно было бы оправдать вспышкой бешенства. Однако там и тогда не было хлева. Водрей помнил оскорбление долгие годы, пока не сумел совместить почти несовместимое — восточного человека и свиной хлев. Тогда он и осуществил то, что считал единственно подобающей и артистичной местью… О Боже! Он всегда хотел, чтобы его месть была подобающей и артистичной.