Они в молчании проделали остаток пути, отделяющий их от доктора. Тот в отчаянии вскинул массивную руку и, тряся седой бородой, объявил:
— Ужасная новость! Нашли тело Артура! Судя по всему, он погиб у себя в саду.
— Надо же, — несколько машинально отозвался отец Браун. — Как ужасно!
— Мало того, — продолжал запыхавшийся доктор, — Джон Дэлмон отправился к Вернону Водрею, племяннику сэра Артура, и бесследно исчез по пути!
— Надо же, — повторил отец Браун. — Как удивительно!
Худшее преступление в мире
Пер. Т. Чепайтиса
Отец Браун расхаживал по картинной галерее с таким видом, словно пришел сюда не для того, чтобы смотреть на картины. В самом деле, они его не интересовали, хотя вообще-то картины он очень любил. Не то чтобы в этих высокосовременных произведениях искусства было что-нибудь безнравственное или предосудительное; тот, кто возбуждал в себе языческие страсти, манипулируя сочетаниями прерывистых спиралей, перевернутых конусов и разбитых цилиндров, с помощью которых искусство будущего вдохновляло или совращало человечество, обладал — надо отдать ему должное — легковозбудимым темпераментом. Дело в том, что отец Браун поджидал здесь своего юного друга, выбравшего это несообразное место в соответствии со своими более футуристическими вкусами.
Юный друг был и юной родственницей, одной из немногих, которые у него были. Звали ее Элизабет Фейн, а попросту Бетти, и она была дочерью его сестры, вышедшей в свое время замуж за благородного, но обедневшего сквайра. Поскольку сквайр был настолько же мертв, насколько и беден, отец Браун состоял ее опекуном, равно как и исповедником, и в каком-то смысле защитником, а заодно и родным дядей.
В данный момент он, впрочем, тщетно щурился на стоявшие в галерее группы в поисках знакомых каштановых волос и ясного лица. Вместо племянницы он увидел несколько знакомых и чуть больше незнакомых ему людей, включая нескольких, с которыми, по причудливости вкуса, он и не хотел бы познакомиться.