— Значит, он обрезал ее странно и, более того, мерзко. Послушайте, Фламбо, конечно, Квинтон, упокой, Господи, его душу, человек был испорченный, но художник настоящий. Он замечательно владел и кистью, и пером. Даже в его неясном почерке видны изящество и смелость линий. Не могу вам доказать — я не умею доказывать, — но чем хотите поручусь: он никогда не обкарнал бы так листок бумаги. Задумай он его обрезать, подогнать, переплести, да что угодно, рука его сделала бы совсем другое движение. Вы только вообразите себе этот листок, какой ужасный, дикий, возмутительный обрез — вот такой! Неужели не помните? — Горящим кончиком сигары патер быстро чертил в воздухе неправильные квадраты.
«Как огненные письмена в нощи, — подумалось Фламбо, — загадочные письмена, таящие угрозу, которую он вспоминал недавно». Откинувшись на спинку скамьи, священник затянулся сигарой и вперил взор в крышу. Фламбо отвлек его:
— Положим, углы обрезал не он, но при чем тут самоубийство?
Отец Браун продолжал смотреть вверх, не отвечая. Наконец он вынул сигару изо рта и сказал:
— Никакого самоубийства не было.
Фламбо удивленно воззрился на него:
— Тогда зачем он в нем признался?
Священник снова подался вперед, поставил локти на колени, потупил взгляд и внятно, но тихо выговорил:
— Он в нем не признавался.
Сигара выпала из рук Фламбо.