Наконец, третье право, о котором говорит доктор Прайс, еще менее может найти опору в перевороте 1688 г. Революция вышла из стремления сохранить старинные вольности и права, а отнюдь не из страсти к нововведениям. Английский народ всегда смотрел на свои политические учреждения как на драгоценное наследие предков, от которого он заботливо устранял всякий чуждый ему нарост. Все преобразования делались на основании ссылки на старину. В силу практической мудрости, которая стоит бесконечно выше теоретической науки, англичане всегда предпочитали положительное наследственное право на все, что может быть дорого человеку и гражданину, неопределенному умозрительному праву, которое подвергало бы обеспеченное их наследие опасности быть разорванным на клочки всяким беспорядочным умом. Следуя такой политике, мы руководимся самою природою, которая есть мудрость без размышления, но мудрость высшая. Сохранение старого при постепенных изменениях есть общий закон всякого постоянного тела, состоящего из преходящих частей. Этим способом целое никогда не бывает ни молодо, ни старо, ни средних лет, но движется в неизменном постоянстве через различные фазы падения, обновления и прогресса. Следуя этому установленному природою порядку в управлении государством, мы достигаем того, что улучшения никогда не бывают совершенно новы, а то, что сохраняется, никогда не становится совершенно устарелым. Действуя всегда как бы перед ликом святых праотцов, дух свободы, который сам по себе может вести к излишествам, умеряется благоговейною важностью. Мысль о свободном происхождении внушает человеку чувство собственного достоинства, далекое от той наглой дерзости, которая почти всегда безобразит первых приобретателей всякого преимущества. Все софисты в мире не в состоянии придумать что-нибудь более способное сохранить разумную и мужественную свободу, как этот путь, в котором великим сберегателем права становится более природа, нежели умозрение, более сердце, нежели человеческие изобретения*.
______________________
* Ibid. Р. 44-50.
______________________
Невозможно не признать всей силы и всей глубины этих доводов. В первый раз исторические начала государственной жизни противополагались отвлеченным теориям либерализма, и противополагались с удивительным глубокомыслием и с увлекающим красноречием. Но вместе с тем нельзя не сказать, что Берк становился на совершенно иную почву, нежели старые виги. Он окончательно отвергал учение о народной власти, между тем как виги именно на этом и стояли и во имя этого начала произвели революцию. Ссылка на "Объявление прав" ничего не доказывала, ибо этот акт произошел вследствие сделки между двумя партиями, на которые разделялось общество. Редакция намеренно была придумана такая, что под нею могли подписаться и тори. Берк в своих доводах, очевидно, защищает воззрение последних. Для них возведение на престол Вильгельма III было действительно отклонением от признанного правила; для вигов же это было только прямое и естественное последствие неотъемлемо принадлежащего народу права. Отрицание исконного учения вигов не могло быть оправдано даже с исторической точки зрения, с которой Берк обсуждал английскую конституцию, ибо с половины XVII века виги составляли один из существенных элементов развития Англии, тот именно элемент, который всего более содействовал приобретению и упрочению свободы. Вся английская история вытекла из борьбы противоположных начал и последовавших между ними сделок, а никак не из отрицания одного во имя другого. Правда, Берк не разделял и взглядов прежних приверженцев законной монархии: вместе с учением о полновластии народа он отвергал и теорию ненарушимого права королей; он допускал исключения в случае необходимости. Это была та точка зрения, на которую принуждена была стать партия тори, примкнувшая к революции, точка зрения практической пользы, которая давала возможность сближения с противниками в общих государственных вопросах. Но и здесь к значительной доле истины примешивалась консервативная односторонность. Берк был, несомненно, прав, когда он утверждал, что вопрос о революции совершенно выходит из пределов закона, что это не право, а факт, который может быть оправдан только крайнею необходимостью. Но он шел далее: он утверждал, что даже собрание, облеченное полновластием, нравственно связано обязанностью сохранить старинную конституцию, которая должна оставаться неприкосновенною, пока существует самое государство. Это учение никак уже нельзя признать правильным. Государство остается, а устройство его изменяется сообразно с новыми потребностями народа. Самые коренные перемены всегда могут быть правомерно произведены существующею в данное время верховною властью, которая руководится единственно видами общего блага. Все, что можно было утверждать с точки зрения Берка, это то, что полезно изменять учреждения постепенно и обновлять, сохраняя. Это, несомненно, справедливо, хотя и это не может быть возведено в безусловное правило. Человеческое развитие следует вовсе не одинаковым законам с развитием физического организма. В человеческих обществах происходит неведомая материальной природе борьба между старым и новым, и эта борьба нередко ведет к переломам, которыми определяется поступательное движение народов. Радикальные преобразования и самые революции имеют свою историческую роль, которую нельзя отвергать безусловно. История Англии, где предание имело наиболее силы, служит тому наглядным примером. Хотя Берк и признает прогресс, но все его доводы очевидно клонятся на сторону сохранения. По его теории, все права должны быть наследственны, всякая перемена должна опираться на предание и авторитет. Где же тут место для обновления? Во всяком случае, это учение неприложимо к тем народам, у которых нет исторической свободы. Им приходится приобретать ее заново, что, конечно, невыгодно, но неизбежно. Даже когда она не водворяется насильственно, а добровольно даруется законною властью, она все-таки не имеет основанием старину и не может считаться наследственным достоянием граждан. Очевидно, что с этой точки зрения невозможно было беспристрастно судить о Французской революции.
Берк был убежден, что Франция могла бы следовать примеру Англии и достигнуть такого же благоденствия. Стоило только обратиться к старинным привилегиям, изглаженным веками абсолютизма. Надобно было исправить разрушенные стены, а не начинать строить все здание сызнова. Французы сделали наоборот: они отвергли все прошедшее, как будто бы они начали жить со вчерашнего дня. Вследствие этого они лишили себя всякой точки опоры. Во главе государства явилось собрание с неограниченною властью, с совершенно неопределенными целями и без всякой сдержки и контроля. Результатом было только всеобщее разрушение. "Французская революция, - говорит Берк, - самая удивительная, какая только случалась на земле... Все кажется противоестественным в этом странном хаосе легкомыслия и зверства, всякого рода преступлений, перемешанных со всякого рода безумствами"*.
______________________
* Burke. Reflection on the Revolution in France. P. 11, 50 и след., 66.
______________________
В этом приговоре, так же как и во всех суждениях Берка о деятельности Учредительного собрания, рядом с отдельными меткими чертами, без сомнения, проявляется совершенное непонимание исторической жизни других народов. Увлеченный пристрастием к старине, Берк был совершенно уверен, что для водворения свободы достаточно покопаться в архивах. Он не видел, что крепость исторических прав прежде всего зависит от их непрерывности в народном сознании и в жизни и что там, где прошли века неограниченной власти, не может быть речи о возобновлении разрушенных стен. Точно так же мало значения имеет его оценка состояния Франции, предшествовавшего революции. Он рисует его в самых блистательных красках, чтобы доказать всю пользу, которую французы могли бы извлечь из этого материала, если бы они захотели идти по стопам англичан. Он не видит, что это были отжившие свой век остатки старины, которые потеряли уже всякую внутреннюю силу, а потому должны были исчезнуть при первом толчке. Когда охранительная политика вместо того, чтобы делать своевременные уступки новым стремлениям общества, упорно держится освященных веками порядков, она сама себе готовит неизбежную гибель: жизнь незаметно подтачивает устаревшие формы, и в данную минуту перед удивленными глазами правителей рушится все тщательно оберегаемое здание.