Въ такихъ обстоятельствахъ, я не слишкомъ былъ расположенъ къ химическимъ изслѣдованіямъ о составѣ вилья-висенцской воды, но она показалась мнѣ весьма-пріятною; я выпилъ чашки двѣ и отправился спать. На слѣдующій день до зари пустились мы далѣе къ Мендосѣ.
Намъ оставалось еще проѣхать верстъ сорокъ. Послѣдніе склоны Андовъ видимо понижались передъ нами, и растительность, которой не видали мы съ отъѣзда изъ Сант-Яго, постепенно вступала въ права свои. Такъ-какъ скаты были довольно-отлоги, и мой лошакъ былъ утомленъ менѣе другихъ, то я, оставивъ назади бѣднаго раненнаго мула, шедшаго съ большимъ трудомъ, одинъ направился къ тополямъ мендосской аламеды, серебристыя вершины которыхъ по-временамъ мелькали вдали между извивами тропинки. Теплый, упоительный воздухъ заступилъ мѣсто сжимающей, холодной атмосферы Андовъ. Порывистый вѣтерокъ обдавалъ насъ душистымъ запахомъ степей, тихо шелестя листья придорожныхъ кустовъ. Все обличало здѣсь природу болѣе-нѣжную, ощущенія болѣе-отрадныя; воображеніе расширялось, и сердце, такъ долго сжатое ледяною корою, раскрывалось мало-по-малу для сладостныхъ впечатлѣній жизни.
Было уже за полдень, когда мы въѣхали въ прекрасный оазисъ Мендосы. Есть нѣчто совершенно-особенное въ ощущеніи, какое производитъ видъ цвѣтущей долины при выходѣ изъ страны дикихъ горъ, или при сходѣ съ корабля послѣ продолжительнаго плаванія. Въ этомъ ощущеніи есть что-то истинно-очаровательное, непонятное тому, кто по испыталъ его; въ душѣ рождается такая чистая, такая дѣвственная радость, что въ ней поглощаются всѣ другія впечатлѣнія, воспоминанія, надежды; малѣйшая подробность, цвѣтокъ, пѣніе птицы получаетъ ту прелесть, которую тщетно бы хотѣлъ въ нихъ найдти въ другую минуту. Солнечные лучи падали почти-вертикально, и жаръ, увеличенный отраженіемъ отъ бѣлыхъ домовъ Мендосы, сдѣлался такъ силенъ, что мы принуждены были поспѣшно искать прохлады въ поссад ѣ (гостинницѣ) этого города. Къ-несчастію, то былъ часъ сіесты, и мы но могли достучаться. Избѣгая шума и не желая нарушать общественный покой, я собирался идти отдохнуть въ одну изъ зеленыхъ бесѣдокъ, стоявшихъ на берегу канавокъ, не смотря на москитовъ, съ которыми я уже имѣлъ удовольствіе близко познакомиться подъ другими широтами жаркаго пояса, и увѣриться въ ихъ особенной наклонности къ европейской крови. Но Антоніо, мастеръ выпутываться изъ всякой бѣды, попросилъ меня подождать немного и чрезъ нѣсколько минутъ явился съ вѣстью, что открылъ сарай, въ которомъ всѣ мы, и люди и лошаки, могли спокойно расположиться. Пришедъ туда, я, къ величайшему удовольствію, набрелъ на старую койку изъ пальмовыхъ листьевъ, привѣшенную къ потолочнымъ перекладинамъ. Все исчезло для меня въ міръ -- я видѣлъ передъ собою лишь одну койку, бросился со всѣхъ ногъ въ этотъ земной рай и заснулъ мертвымъ сномъ.
Когда я проснулся, все уже приняло другой видъ; жизнь животная и растительная выходила изъ усыпленія, и народонаселеніе Мендосы стало показываться на улицахъ. Скажу даже, что было замѣтно нѣкоторое движеніе, если только это слово можно приложить къ лѣнивой природѣ людей, для которыхъ не существуетъ въ свѣтѣ ничего, кромѣ ихъ хозяйства и городскихъ сплетней. Да и можно ли имъ имѣть болѣе дѣятельности, когда -- съ одной стороны неудобопроходимыя равнины, которыя тянутся слишкомъ на 1,200 верстъ, отдѣляютъ ихъ отъ Атлантическаго-Океана, а съ другой -- Андскія Кордильеры преграждаютъ имъ почти всякій доступъ въ приморскіе города Тихаго-Океана? Мендоса уже положеніемъ своимъ отчуждена отъ всего свѣта; но, впрочемъ, щедрая природа, благодатное небо, поэзія созерцательной жизни, понятной лишь подъ этими таинственными широтами, -- чего больше для краткой жизни человѣка?.. Безъ-сомнѣнія, Европейцу, умъ и характеръ котораго образовались въ другой школѣ, при другихъ потребностяхъ, при другихъ занятіяхъ, апатія, въ которую погружены обитатели этихъ странъ, покажется невыносимою. Безконечные, разнообразные двигатели европейской цивилизаціи возбуждаютъ и поддерживаютъ въ немъ умственную дѣятельность и энергію воли. Здѣсь нѣтъ ничего подобнаго, и превосходство мысли, въ другихъ мѣстахъ ставящее человѣка такъ высоко надъ ему-подобными, -- здѣсь, за недостаткомъ сферы дѣйствія, было бы для него, можетъ-быть, безполезною мукой, трудомъ безъ плода и безъ награды!
Я снабженъ былъ нѣсколькими рекомендательными письмами и понесъ ихъ по адресамъ, но, не заставъ никого дома, отправился въ аламеду. Я былъ увѣренъ, что въ-теченіе вечера встрѣчу тамъ всѣхъ, кого мнѣ нужно. Я не ошибся, и мое знакомство съ мендосскимъ обществомъ завязалось на публичномъ гульбищъ. Дону Р. почетнѣйшему члену мендосскаго общества, пришла въ голову прекрасная мысль созвать подъ вѣковыя деревья аламеды тертулью {Испанская tertulia напоминаетъ венеціянскія conversazione. Это отборное, немногочисленное общество, гдѣ идетъ самая непринужденная, самая откровенная болтовня.}, т. е. вечеринку, состоявшую изъ добродушныхъ, но довольно простоватыхъ мужчинъ и очаровательныхъ женщинъ, которые, не обращая ни малѣйшаго вниманія на мое истерзанное платье, на мое иностранное обращеніе, приняли меня съ тою неподдѣльною любезностью и радушіемъ, которыя такъ рѣдко встрѣчаются у чопорныхъ, скучныхъ и скучающихъ идоловъ нашихъ салоновъ. Лунный свѣтъ придавалъ особенную прелесть этому собранію на открытомъ воздухѣ.
Вечеръ длился до двухъ часовъ утра. Глядя на насъ, можно было подумать, что мы толкуемъ о преважныхъ дѣлахъ, почти о судьбѣ міра -- такъ разговоръ былъ живъ и одушевленъ; ничего не бывало: мы пробыли такъ долго вмѣстѣ незамѣтно и непонятно для насъ-самихъ. Какъ объяснить это явленіе между людьми, въ первый разъ въ жизни встрѣтившимися, и встрѣтившимися на мигъ? Есть минуты подъ этимъ благословеннымъ небомъ, когда каждый чувствуетъ себя такъ счастливымъ, что невольно бережетъ и счастье другаго, чтобъ не испортить своего собственнаго. Послѣ этого вечера, я не знаю, какъ началъ отъискивать тысячу-одну причину, почему мнѣ совершенно-необходимо оставаться въ Мендосѣ, по-крайней-мѣрѣ на нѣсколько дней. Внезапно родилась пропасть новыхъ житейскихъ потребностей, желаній и проч., существованія которыхъ я и не подозрѣвалъ до сей минуты. Разсудокъ было-вооружился и выдержалъ прежестокое сраженіе съ этими новыми, незваными гостями, но, разумѣется, проигралъ -- и я остался... И Богъ знаетъ, когда бы мнѣ довелось образумиться, если бы чрезъ нѣсколько дней курьеръ чилійскаго правительства не оторвалъ меня отъ моей сладостной созерцательной лѣни. Онъ ѣхалъ въ Буэнос-Айресъ и, нуждаясь въ попутчикѣ, предложилъ мнѣ ѣхать съ нимъ вмѣстѣ.
Случай былъ такой удобный, обстоятельства такія благопріятныя, что я не могъ отказаться. Надо было поспѣшить воспользоваться ими, и я послѣдовалъ за коррео {Correo значитъ по-испански курьеръ.}.
Я имѣлъ духъ проститься лишь съ моимъ лихимъ Антоніо, съ которымъ очень-жаль мнѣ было разстаться, поспѣшно вскочилъ на лошадь, приведенную полунагимъ Гаучо, и вонзивъ въ нее шпоры, скоро очутился за городомъ.
ПАМПЫ.
Пампы были предо мною во всемъ своемъ безграничномъ пространствѣ. До Буэнос-Айреса оставалось около 1200 верстъ. Надо было въ нѣсколько дней проскакать ихъ галопомъ. Другой ѣзды, за исключеніемъ шага, не знаютъ въ этихъ странахъ. Степные кони пускаются вскачь тотчасъ, какъ-скоро вы поставили одну ногу въ стремя; имъ нѣтъ дѣла до того, попала ли ваша нога въ другое. Эта поѣздка изъ Мендосы въ Буэнос-Айресъ, на которую пускаются очень-немногіе Европейцы, имѣетъ, сверхъ разнаго рода затрудненій, одну выгоду, что путешественнику нечего заботиться о лошади -- перемѣна почты всегда готова: это дѣло Гаучо, который находится при путешественникѣ въ должности проводника и неизбѣжнаго друга; для этого онъ гонитъ передъ собой нѣсколько подставныхъ лошадей, и, какъ-скоро лошадь подъ вами утомилась, онъ бросаетъ арканъ свой на другую, и вамъ стоитъ только пересѣсть на свѣжаго коня. Эти подставныя лошади набираются обыкновенно изъ большихъ табуновъ, разсѣянныхъ по всей поверхности пампъ. Табуны эти двоякаго рода: одни состоятъ изъ домашнихъ лошадей, имѣющихъ владѣльца; другіе изъ лошадей, обратившихся въ дикое состояніе. Послѣднія ходятъ табунами слишкомъ въ 15,000 головъ, и большею частію гнѣдой или чалой шерсти.