Въ началѣ января 1837 года, я прибылъ въ Вальпарайсо на военномъ англійскомъ корветѣ. Я былъ такъ доволенъ гостепріимствомъ офицеровъ, что не безъ сожалѣнія покинулъ радушный пріютъ благородныхъ моряковъ, которые усильно приглашали меня обогнуть съ ними Мысъ-Горнъ.
Тридцать-пять дней провелъ я на корветѣ, въ чудеснѣйшую погоду, на прекраснѣйшемъ изъ морей, наслаждаясь вполнѣ чудными ощущеніями, доставляемыми тропическимъ небомъ, наслаждаясь всѣми удобствами, какія только самый утонченный комфортъ можетъ перенести на тридцати-пушечный корабль.
Я былъ еще молодъ; поэзія жизни была еще мнѣ доступна, душа жадно порывалась ко всѣмъ новымъ ощущеніямъ. Я жаждалъ не только знанія, жаждалъ видѣть и чувствовать то, чего еще не видалъ и не чувствовалъ; неизвѣстное имѣло для меня прелесть неизъяснимую, а препятствія -- лишь раздражали мое любопытство. Торжество ума и воли человѣческой надъ грозными, нежданными опасностями, борьба трудная, ежечасная -- все это еще улыбалось моему юному воображенію.
И я покинулъ гостепріимный флагъ св. Георгія, прикрывавшій меня на Тихомъ-Океанѣ, и чрезъ Кордильеры и пампы направилъ путь свой къ устью Ріо-де-ла-Платы.
Это было въ началѣ лѣта; зной становится удушливымъ; вдоль прибрежья, правильное дыханіе пассатныхъ вѣтровъ и вѣтровъ сухопутныхъ (terralitos) умѣряли еще температуру; но внутри равнинъ, гдѣ отраженіе лучей такъ сильно надо было ожидать большаго жара. Черезъ два дня по выходѣ на берегъ, я нанялъ верховыхъ лошадей и, оставивъ всѣ свои книги и вещи на англійскомъ корветѣ, который надѣялся встрѣтить въ Монтевидео, я отправился одинъ съ проводникомъ въ Сант-Яго-де-Чили.
Пребываніе мое въ Вальпарайсо {"Valparaiso" состоитъ изъ слова "val", долина и "paraiso", рай; слѣдовательно -- значитъ "Райская-Долина".}, какъ, видите, было непродолжительно. Не смотря на пышное имя, носимое этимъ городомъ, я увѣренъ, что такое имя могло быть дано ему лишь людьми, измученными переходомъ въ атакамскихъ пескамъ, потому-что только въ глазахъ погибающаго человѣка, каменистая, изрытая оврагами почва, на которой построенъ этотъ безобразный городъ, могла показаться райскою долиною. Во всякомъ случаѣ, изъ уваженія къ географіи, нельзя предполагать, чтобы испанскіе завоеватели въ этомъ имени имѣли притязаніе на эпиграмму {Впрочемъ, должно замѣтитъ, что мѣстность Вальпарайсо, вѣроятно, много измѣнилась, съ-тѣхъ-поръ. Въ ноябрѣ 1822, этотъ городъ, вмѣстѣ со многими другими, былъ разрушенъ землетрясеніемъ: въ нѣкоторыхъ мѣстахъ земля поднялась отъ 3 до 6 футовъ выше прежняго своего уровня; Землетрясенія 1833, 1834 и 1835 произвели значительныя опустошенія почти на всемъ западномъ берегу Южной-Америки.}.
Разстояніе между Вальпарайсо и Сант-Яго-де-Чили невелико, -- около ста верстъ. Смотря на высокіе Анды, которыхъ вѣчно-бѣлыя главы какъ-бы склоняются надъ самыми водами океана, можно подумать, что разстояніе еще короче. Этотъ оптическій обманъ происходитъ отъ чрезвычайной прозрачности атмосферы; не смотря на красоту свою, онъ, наконецъ, выводитъ изъ терпѣнія; особенно онъ невыгоденъ для бѣдныхь лошадей, которыхъ безпрестанно погоняеть, потому-что кажется; вотъ сейчасъ пріѣдешь, а между-тѣмъ, хотя подо мной былъ превосходный конь, я употребилъ на эту поѣздку цѣлыя сутки.
Сант-Яго-де-Чили представляется въ истинно-величавомъ видѣ; онъ прислоненъ къ гранитнымъ и известковымъ стѣнамъ Андовъ, увѣнчанныхъ великолѣпнымъ волканомъ Аконкагуа {Волканъ Аконкагуа, по послѣднимъ тригонометрическимъ измѣренямъ капитана Фицроя (Capitan Fizroy. Surveying Expeditionof H. M. M's Ships Beagle etc. 1830), достигаетъ исполинской высоты 23,000 англійскихъ футовъ (3,594 сажени). Слѣдовательно, онъ 209 саженями выше Чимборассо (3,899 саженей), и только 305 саженями ниже Невадо-де-Сароте (3,899 саженей) самой высокой вершины новаго-свѣта. См. "Darwin's Geological observations, loc. cit." и "Mesures trigonometriques de Pentland en Bolivie", въ "Annuaire du Bureau des Longitudes".}, и окруженъ со всѣхъ сторонъ роскошными садами. Пышная флора этихъ странъ украшаетъ всю окрестность широкимъ густо-зеленымъ ковромъ. Почва вообще воздѣлана, и слѣды довольства и благоденствія, встрѣчающіяся на каждомъ шагу, невольно удивляютъ путешественника. Этимъ благоденствіемъ Чили обязана тому, что находится въ рукахъ правительства болѣе-благоразумнаго, чѣмъ въ другихъ республикахъ испанской Америки,-- тому, что законы основательнѣе; а администрація честнѣе, чѣмъ въ другихъ бывшихъ колоніяхъ Испаніи. Они-то сохранили въ обществѣ, едва вышедшемъ изъ дѣтскихъ пеленъ, то уваженіе къ властямъ и правамъ собствѣнности, безъ котораго само общество невозможно. Злоупотребленія строго обуздываются въ самомъ источникѣ; общественное мнѣніе, принужденное собственною выгодою тщательно надзирать за ними, указываетъ начальству на неисправности всякаго рода.
Здѣсь уже возникаетъ публичное воспитаніе, основанное на началахъ нравственности, сообразное съ требованіями времени, равно какъ и съ дѣйствительною пользою страны, безъ-сомнѣнія, оно улучшитъ настоящее состояніе низшихъ классовъ. Порядокъ и правосудіе мало-по-малу заступаютъ мѣсто бурь революціонныхъ которыя столь долго тревожили несчастныя государства Южной-Америки, и тревожатъ ихъ еще вездѣ, за исключеніемъ Парагуая и Чили,-- но въ Парагуаѣ порядокъ поддерживается желѣзною рукою доктора Франціа {Въ 1837 году, докторъ Франціа былъ еще живъ.}, а въ Чили -- согласіемъ частныхъ убѣжденій; наклонностію къ гражданскому благоустройству и отвращеніемъ отъ анархіи.
Какъ въ большей части испанскихъ городовъ, въ Сант-Яго-де-Чили улицы прямыя, раздѣляющія городъ на правильные квадраты. Излишне было бы описывать эту столицу. Первое "personal narrative" любопытнаго англійскаго моряка; получившаго позволеніе съѣздить на берегъ, сообщитъ вамъ о ней болѣе, нежели сколько могу я вамъ разсказать. Духъ изслѣдованій, страсть къ измѣреніямъ и ариѳметическимъ выкладкамъ, изумительны въ Англичанахъ: они въ состояніи сосчитать, сколько камней на площадяхъ, сколько черепицъ на кровляхъ -- съ такимъ же терпеніемъ, съ какимъ стали бы измѣрять высоту волкана на лунѣ.