Thank Heaven I've got no metaphore quite ready,
And so, my sober Muse-come, let's be steady.
Lord Byron. Don Juan, Canto II.
Въ этомъ счастливомъ сборищѣ веселыхъ людей, кажется, лицо самое любопытное -- европейскій наблюдатель съ его мнѣніями a priori, съ вопросительнымъ его видомъ. По видимому, онъ весь погруженъ въ глубокія размышленія о волканическихъ явленіяхъ Андовъ, о невещественности души, или, если угодно, о квадратурѣ круга,-- а между-тѣмъ, его философская любознательность такъ и тянется въ эти группы восхитительныхъ женщинъ, вѣроятно для того, чтобъ изслѣдовать причину этой изящной поступи, этихъ небрежныхъ пріемовъ, отъ которыхъ сама Тальйони занемогла бы желтою горячкою съ зависти. Что касается до меня, признаюсь, я до такой степени погрузился въ физіологическія изслѣдованія, вовсе недостойныя важнаго путешественника, разъигрывающаго роль Стерна, что почувствовалъ какъ-бы угрызеніе совѣсти, и малодушно пустился бѣжать со всѣхъ ногъ. Бѣдный полковникъ В.... потерявшій ногу въ сраженіи подъ Тулузою, бѣжалъ за мной переваливаясь со стороны на сторону, сколько доставало у него силъ, и тщетно стараясь добиться отвѣта на вопросъ; что со мною сдѣлалось?.. Но прежде, чѣмъ онъ догналъ меня, я уже былъ въ своей гостинницѣ (posada) и поспѣшилъ заказать къ завтрашнему утру лошаковъ, ибо еще минута -- и не бывать бы мнѣ въ пампахъ, а остаться на вѣкъ въ волшебной аламедѣ! На зарѣ, погонщикъ лошаковъ (arriero) уже гремѣлъ по лѣстницѣ огромными своими шпорами. Онъ привелъ трехъ добрыхъ муловъ; тотъ, который долженъ былъ везти меня, былъ красивъ и силенъ, и обѣщалъ мнѣ счастливый переѣздъ черезъ Анды. Арріеро проворно привязалъ позади сѣдла моего круглый чемоданчикъ, въ которомъ было лишь немного бѣлья, нѣсколько свертковъ испанскихъ піастровъ, компасъ, двѣ-три книжки, да два-три термометра. Когда кончились эти приготовленія, хозяйка гостинницы, добрая старушка лѣтъ пятидесяти, по неизмѣнному обычаю, поднесла мнѣ чашку шоколада {Въ испанскихъ земляхъ, шоколадъ составляетъ главный напитокъ, и въ путешествіи, служители, въ числѣ первыхъ вопросовъ, предлагаютъ вамъ слѣдующій: "El se ñ or es muy chocolatero" (большой ли вы охотникъ до шоколада?). Шоколадъ здѣсь то же, что въ Левантѣ кофе, пиво въ Германіи, или сивуха въ Россіи.}. Этотъ coup d'etrier тѣмъ больше мнѣ понравился, что, сверхъ удовлетворенія утренняго аппетита, я видѣлъ въ этомъ угощеньи знакъ простодушнаго, но искренняго участія. Добрую старушку, казалось, очень безпокоили мои отъѣздъ и мое одиночество; она употребляла всѣ усилія, чтобъ уговорить меня не ѣхать одному, безъ другаго спутника, кромѣ проводника. Но я уже не хотѣлъ располагать собою: жребій былъ брошенъ, и аламеда была еще слишкомъ-близка... Потому, въ то время, какъ заряжалъ я пистолеты, долженствовавшіе покинуть мой поясъ не прежде, какъ на берегахъ Атлантическаго-Океана, добрая старушка сказала мнѣ совершенно-материнскимъ голосомъ: "Lo siento mucho, hijo, que te hechas asi a perder,-- pero, como no liay remedio, -- vayas te con Dios" (Жаль мнѣ тебя, сынъ мой, что спѣшишь ты къ своей гибели; но если ужь бѣды нельзя миновать, поѣзжай съ Богомъ).
Я поблагодарилъ ее, какъ могъ, и минутъ черезъ десять мы были уже за воротами Сант-Яго. Намъ предстояли четыре дня пути до Мендосы, перваго города по ту сторону Андовъ.
Недалеко отъ Сант-Яго, путешественникъ въѣзжаетъ въ прекрасную долину Майпо. Эта долина плодоносна, хотя и невоздѣлана; здѣсь одинъ изъ лучшихъ видовъ, въ Америкѣ. Деревья, обремененныя плодами, склоняютъ къ землѣ свои, отяжелѣвшія вѣтви и некому срывать ихъ. Висячій мостъ, сдѣланный изъ кожъ и веревокъ {Эти веревки дѣлаются обыкновенно изъ алоэвыхъ листьевъ, называемыхъ здѣсь пита (pita). Эта промышленость значительно распространена въ Америкѣ изъ Алгиріи.}. Я видѣлъ подобные мосты въ Мехикь {Mexico или Mejico, произносится "Мехико" по-испански.} и въ Коломбіи; но этотъ мостъ превосходилъ ихъ прочностью постройки и изяществомъ своихъ формъ. Модель одинакая съ европейскими мостами изъ желѣзныхъ проволокъ, съ тѣмъ только различіемъ, что этотъ мостъ стоитъ тутъ съ незапамятныхъ временъ, и люди, строившіе его, вѣроятно, не учились ни геометріи, ни механикѣ, подобно европейскимъ инженерамъ. Лошаки наши благополучно прошли по немъ, хотя онъ иногда страшно гнулся подъ нами. Съ этого мѣста, почва начинаетъ постепенно возвышаться; кажется, можно рукой достать до Андовъ; но до ихъ оси еще болѣе 14 часовъ ѣзды. Чтобъ обмануть время, я счелъ нужнымъ поближе познакомиться съ своимъ спутникомъ. Антоніо былъ славный, красивый дѣтина, лѣтъ двадцати-пяти; въ лицѣ его, во всѣхъ движеніяхъ -- безпечность и самоувѣренность. Едва онъ успѣлъ выбраться изъ улицъ Сант-Яго, какъ безъ церемоній попросилъ у меня огня, закурилъ сигарку, и, не вымолвивъ ни слова, пустилъ лошака своего впереди моего; потомъ, нагнувшись на луку сѣдла, звучнымъ голосомъ затянулъ испанскую пѣсню. Неизъяснимо впечатлѣніе этого напѣва, соединеннаго съ весьма-чисто произносимыми звуками прекраснаго испанскаго языка; въ этомъ напѣвѣ что-то торжественное, вполнѣ отвѣчающее характеру пустыни, лежавшей передъ нами. Не смотря на странныя манеры моего проводника, я былъ о немъ вовсе не дурнаго мнѣнія: четыре путешествія по Андамъ мехиканскимъ, коломбійскимъ и перуанскимъ пріучили меня къ обращенію людей этого рода. Послѣдствія доказали, что я не ошибся. Въ минуты опасности, а въ подобныхъ поѣздкахъ онѣ не рѣдки,-- Антоніо былъ героемъ самоотверженнымъ.
Послѣ пятичасовой ѣзды, проводникъ, постоянно ѣхавшій все впереди, вдругъ остановился передъ грудою толстыхъ глыбъ и объявилъ, что пришла пора отдыха (siesta), и что надо дать муламъ пощипать травы. Я поглядѣлъ кругомъ: передо мной только камни, да терновые кусты; но послушный своему пеону (проводнику, или конюху), я слѣзъ съ лошака и разнуздалъ его. Антоніо тотчасъ разлегся на землѣ, вынулъ кусокъ какого-то пирога и со всею испанскою вѣжливостью предложилъ мнѣ раздѣлить его обѣдъ. Я взялъ, болѣе изъ учтивости, чѣмъ изъ аппетита; но каково было мое изумленіе, когда, проглотивъ первый кусокъ, почувствовалъ, что у меня зажгло горло! Этотъ пирогъ состоялъ просто изъ двухъ ломтей хлѣба, намазаннаго толстымъ слоемъ кайенскаго перца! Гримасы, ругательства, почти-эпилептичсскія конвульсіи -- ничто не могло избавить меня отъ этого проклятаго краснаго перца (pimiento)... Горло мое горѣло... Антоніо хохоталъ, говорилъ, что это его обыкновенная пища, и что онъ не понимаетъ страннаго вкуса господъ Англичанъ (de los sen ores l ù gleses) {Въ Америкѣ такъ сильно преобладаніе Англичанъ, что всякаго образованнаго Европейца, какой бы онъ ни былъ націи, простолюдинъ зоветъ Англичаниномъ. Будущее неизвѣстно, по смотря на такъ сказать вездѣсущую англійскую дѣятельность, можно подумать, что мало-по-малу эта привычка распространится и не въ одномъ новомъ-свѣтѣ...}. Нѣтъ надобности говорить, что я, хоть и не имѣлъ чести быть Англичаниномъ, не понималъ также его вкуса.
Сильный жаръ, непріятное воспоминаніе о моемъ обѣдѣ, который только возбудилъ голодъ, помѣшали мнѣ сомкнуть глаза. Я растолкалъ своего пропитаннаго перцомъ Санчо-Пансу, и около трехъ часовъ мы снова уже были верхомъ. Третій лошакъ для смѣны шелъ съ колокольчикомъ на шеѣ впереди: это былъ вожакъ нашего поѣзда, и въ каждой рекуа (recua -- рядъ навьюченныхъ лошаковъ) непремѣнно бываетъ такой вожакъ; товарищи, какъ ни будь они навьючены, не отстаютъ отъ него, и спѣшатъ догнать каждый разъ, когда извилины дороги, или другое какое препятствіе задержатъ ихъ назади.
Скоро начали мы подыматься по скату, возвышеніе котораго видимо возрастало. Вокругъ насъ торчали гранитныя отвѣсныя скалы, изрѣдка виднѣлись еще кой-гдѣ пятна желтоватой зелени и тощіе, искривленные кустарники. Земляныя глыбы, камни, скатившіеся съ высоты и безпрестанно смываемые водопадами, бѣгущими съ вершины горъ, иногда заваливали нашу тропинку и заставляли спотыкаться лошаковъ. Все вокругъ принимало видъ суровый и величественный. Мы вступали въ область Кордильеровъ...