Послѣдніе лучи солнца, косвенно скользя по бокамъ этихъ колоссовъ, обливали ихъ золотистыми и фіолетовыми оттѣнками. Казалось, небо бросало имъ послѣднюю свою благосклонную улыбку. Невыразимое чувство тоски, смѣшанное съ благоговѣніемъ, овладѣваетъ душою, по мѣрь того, какъ взбираешься на эти крутизны. Здѣсь разстаешься, кажется, навсегда съ міромъ обитаемымъ и вступаешь въ область мертваго уединенія; съ каждымъ шагомъ по кордильерскимъ косогорамъ, все болѣе и болѣе развертываются торжественныя, величественныя, но угрюмыя картины; съ каждымъ шагомъ прощаешься со всѣми прелестями гостепріимной природы. Сердце сжимается, воображеніе теряетъ свою живость -- оно какъ-бы оковано ужасною дѣйствительностію, возлѣ которой всякая фантазія превращается почти въ ребячество. Невольно взоръ дѣлается сумрачнымъ, неподвижнымъ; исчезаетъ вся нѣга, вся роскошь тропическаго неба; чувствуешь, что находишься подъ вліяніемъ какой-то дикой, необоримой власти; что въ каждую минуту жизни самое дыханіе должно покупать безпрестаннымъ напряженіемъ вниманія, непоколебимымъ хладнокровіемъ. Здѣсь малѣйшая разсѣянность наказывается смертію, одинъ невѣрный шагъ -- и вы добыча бездонной пропасти.
Лошаки, вытянувъ шею, расширивъ ноздри, казалось, обнюхивали дорогу и съ удивительною ловкостію и терпѣніемъ подымались по безчисленнымъ извилинамъ, означавшимъ издали горныя тропинки. Время-отъ-времени, запыхавшись, они останавливались, переводя духъ, и снова пускались въ путь, не дожидаясь понуканья.
Тому, кто не видѣлъ кордильерскаго лошака, трудно дать понятіе о чудной смышлености этого животнаго въ трудныхъ путешествіяхъ по горамъ; какую нужно ему имѣть ловкость и бдительность на каждомъ шагу, не только для того, чтобъ идти впередъ, но и чтобъ держаться на скатахъ, изъ которыхъ самые крутые имѣютъ отъ 30 до 35о наклоненія {При наклонности между 30 и 40 град. едва-ли можетъ удержаться какое-либо четвероногое животное. Это наблюденіе, кажется, противоречитъ эмпирическимъ показаніямъ нѣкоторыхъ Путешественниковъ, которые говорятъ иногда даже о 60 градусахъ наклоненія. Должно замѣтить, что здѣсь нельзя судить вѣрно на глазомѣръ: ничто такъ не обманываетъ, какъ наклоненіе горныхъ скатовъ. Выведенныя нами заключенія основаны на математическихъ наблюденіяхъ; ихъ подтверждаютъ новѣйшія измѣренія англійскихъ инженеровъ въ Гималайскихъ-Горахъ.}! Тропинки, по которымъ онъ прокладываетъ себѣ дорогу, часто, съ одной стороны, тянутся вдоль пропастей, отъ 6 до 8000 футовъ въ глубину, съ другой стороны жмутся къ вертикальнымъ стѣнамъ горы, -- такъ что лошакъ иногда пробирается по дорогѣ шириною отъ 3 до 1 аршина, а иногда и по такой, гдѣ, въ прямомъ, а не переносномъ смыслѣ, онъ едва можетъ уставить ноги, и гдѣ вьюки цѣпляются за утесы. Эти тропинки покрыты большею частію кругляками, особенно въ сланцовыхъ скалахъ; такое затрудненіе становится тѣмъ опаснѣе, что повороты быстры и неожиданны.
Сумерки подъ этими широтами непродолжительны: едва-лишь верхній край солнечнаго диска исчезаетъ подъ горизонтомъ, какъ наступаетъ мракъ и, для мечтателя, нѣтъ здѣсь восхитительнаго полусвѣта (chiarooscuro) итальянскихъ и испанскихъ вечеровъ. Но если желаніямъ путешественника не достаетъ здѣсь этого таинственнаго атмосферическаго явленія, за то ночь съ излишкомъ вознаграждаетъ его за все, что онъ покинулъ прекраснаго въ Европѣ. Никогда самое плодовитое, самое пылкое воображеніе не можетъ представить себѣ великолѣпіе тропическаго неба, озареннаго сверкающимъ свѣтомъ мильйоновъ міровъ, теряющихся въ безконечныхъ предѣлахъ вселенной... Невольно возвышается душа къ Творцу всѣхъ чудесъ, и Южный-Крестъ {Южный-Крестъ есть красивѣйшее созвѣздіе Южнаго-Полушарія.}, этотъ величественный соперникъ Оріона, принимаетъ смиренную дань молитвы странника!..
Вниманіе наблюдателя должно удвоиться, если онъ захочетъ распознать на лазурномъ сводѣ созвѣздія, положеніе которыхъ изучилъ онъ на картъ. Взоръ его сначала не знаетъ, гдѣ остановиться. Его поражаетъ яркій свѣтъ, бросаемый звѣздами второй и третьей величины, и только тогда, какъ глазъ его свыкнется съ блескомъ неба и прозрачностью атмосферы, онъ находитъ знакомыя группы и основные пункты, по которымъ можетъ дать настоящее направленіе своимъ изъисканіямъ.
Полная луна проливала какой-то молочный свѣтъ на темныя извивины Андовъ; опасно было продолжать путь по этому лабиринту запутанныхъ поворотовъ и тропинокъ. Когда по крутому косогору мы поднялись на небольшую, почти-горизонтальную плоскость, служившую въ то же время уступомъ другому косогору еще круче, Антоніо объявилъ, что мы должны здѣсь расположиться для ночлега. Этотъ бивуакъ не очень мнѣ правился, потому-что здѣсь не было ни кустарника, ни травы для нашихъ лошаковъ, по мой пеонъ сказалъ на-отрѣзъ, что не поѣдетъ далѣе, какъ потому, что мы можемъ заблудиться, такъ и потому, что онъ вовсе не намѣренъ подвергать усталыхъ муловъ пагубному вліянію луны {У кордильерскихъ погонщиковъ муловъ (arriéres) господствуетъ повѣрье, что луна вреднымъ образомъ дѣйствуетъ на животныхъ. Часто они даже заставляютъ ихъ работать въ самые сильные жары днемъ, чтобъ только не подвергать ихъ лунному вліянію. Этотъ предразсудокъ тѣмъ извинительнѣе, что до-сихъ-поръ еще въ Европѣ приписываютъ лунѣ большое вліяніе на различныя явленія нашей атмосферы, на природу органическую, даже на успѣхъ нѣкоторыхъ земледѣльческихъ и промышленыхъ производствъ. Кому желательно имѣть точныя свѣдѣнія объ этомъ предметѣ, тотъ можетъ обратиться къ любопытному разсужденію Араго о дѣйствіяхъ Земнаго спутника, помѣщенному въ "Annuaire du Bureau des Longitudes", за 1833 годъ.}.
Я не могъ отвергнуть справедливости перваго замѣчанія, а для того, чтобъ доказать ложность втораго, надлежало прочитать моему арріеро курсъ физики, къ чему ни я, ни мой слушатель не имѣли ни малѣйшаго расположенія,-- я безпрекословно покорился аргументамъ Антоніо. Въ одну минуту, лошаки были разнузданы, сѣдла положены, въ видѣ изголовья, на край утеса, и, послѣ скромнаго ужина, состоявшаго изъ нѣсколькихъ сухихъ фигъ и куска хлѣба, мы закурили сигары, разлеглись на нашей гранитной и мшистой постели, и сонъ, этотъ великій утѣшитель въ несчастіяхъ всякаго рода, "скоро сомкнулъ наши вѣжды", какъ говорятъ поэты.
Едва первые утренніе лучи начали прорѣзываться сквозь сѣроватый туманъ кордильерскій, Антоніо былъ уже на ногахъ. Я хотѣлъ сдѣлать то же, но не могъ. Ни величественное пробужденіе дикой природы, ни благозвучное пѣніе тропическихъ птицъ, спѣшившихъ привѣтствовать зарю въ долинѣ Майно, ни необходимость пользоваться временемъ -- ничто не могло извлечь меня изъ оцѣпенѣнія, причиненнаго вчерашнею усталостью и слишкомъ-кратковременнымь сномъ. Наконецъ, кое-какъ я собралъ силы, поднялся и, побѣжавъ къ небольшому ручью, низпадавшему съ одного изъ андскихъ ледниковъ, окунулъ всю голову въ холодную воду. Этотъ родъ туалета, хотя и не доставляетъ особеннаго удовольствія, но производитъ спасительное дѣйствіе на онѣмѣлыя фибры.
Возвращаясь назадъ, съ изумленіемъ увидѣлъ я, что на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ мы ночевали, вьются по кордильерскому скату легкія струйки синеватаго дыма. Не замѣтивъ наканунѣ въ этомъ мѣстѣ никакого топлива, я спросилъ Антоніо, что значитъ это поэтическое явленіе. Онъ скоро рѣшилъ загадку, показавъ нѣсколько пучковъ сухой травы, набранной имъ въ расщелинахъ скалъ. На этомъ поэтическомъ огнѣ,-- о радость! варился шоколадъ... Надобно быть въ моемъ положеніи, чтобъ понять это наслажденіе и постигнуть вполнѣ глубокую истину, что съ непустымъ желудкомъ и на душѣ становится веселье. Мы пустились опять въ дорогу.
Въ жизни путешественника по дѣвственнымъ странамъ земнаго шара раждается такая гибкость мысли и тѣла, такое движеніе ума и сердца, которыхъ не ощущаетъ онъ нигдѣ въ другомъ мѣстѣ. Великія картины природы, каковы бы ни были ихъ форма и характеръ, неизбѣжно дѣйствуютъ на всякую неиспорченную организацію, которой не изсушило еще дыханіе житейской тоски и бездѣлья. Онѣ пріучаютъ человѣка возноситься надъ ежедневными нуждами и ежедневными мыслями; его понятія облагороживаются посредствомъ особаго психическаго процесса; самоувѣренность его тверже, надежда на Провидѣніе -- сильнѣе и понятнѣе.