Но если это соприкосновеніе съ возвышеннѣйшими созданіями природы расширяетъ нравственный и умственный горизонтъ путешественника, то, можетъ-быть, оно не безъ опасности для его будущаго спокойствія. Возвращаясь въ жизнь обыкновенную, онъ тщетно ищетъ тѣхъ величавыхъ размѣровъ, съ которыми такъ скоро свыклась душа его: все съуживается, мельчаетъ въ глазахъ его, и тщетно онъ хотѣлъ бы найдти во всемъ его окружающемъ то ощущеніе, которое посреди первобытной природы раждалось въ его сердцѣ, -- тщетно: онъ чувствуетъ себя одинокимъ, скажу даже, чувствуетъ себя какъ-бы не на своемъ мѣстѣ въ этомъ мірѣ, занятомъ совсѣмъ-другими заботами и желаніями. Отъ этого невольнаго равнодушія къ обыкновеннымъ, житейскимъ интересамъ, въ душъ его возникаешь борьба и томленіе, -- и внутренняя жизнь его, нѣкогда столь полная, столь одушевленная, вянетъ, какъ растеніе безъ воздуха:
....Nessun maggior dolore
Che ricordarsi del tempo felice
Nella miseria...
Dante.
Утро было суровое; подъемъ на гору трудный; на каждомъ шагу -- скатившіяся съ высотъ глыбы, округленные камни, извилистыя тропинки, почти-невозможныя переправы. Изъ сожалѣнія къ лошаку, я слѣзъ съ него на крутомъ косогорѣ; утомившись, хочу опять сѣсть на него, какъ вдругъ это неблагодарное животное расширяетъ ноздри, складываетъ уши и пускается рысью -- въ ту самую минуту, какъ я успѣлъ поставить лишь ногу въ стремя... Вообразите себѣ положеніе человѣка, который одною ногою прицѣпленъ къ стремени и бьется изъ всѣхъ силъ, чтобъ перекинулъ другую черезъ сѣдло, готовое перевернуться, -- и все это на краю андской пропасти!.. Къ довершепію проказы, лошакъ брыкается, сколько достаетъ у него силъ: ему рѣшительно хочется сбросить меня съ косогора; на узкой тропинкѣ, я не имѣю возможности помѣшать его похвальному намѣренію; оступаюсь и лечу внизъ съ пріятною увѣренностью, что, перекатываясь изъ пропасти въ пропасть, могу докатиться до центра земли. Антоніо помираетъ со смѣха и хочетъ остановить меня арканомъ. Чувство моего достоинства возмутилось при этой вовсе-непристойной шуткѣ въ странѣ кондоровъ (Въ ту самую минуту, кондоръ { Кондоръ -- орелъ Андскихъ-Горъ.} величаво плылъ надъ головами нашими). Гнѣвъ прибавилъ мнѣ силы; я догналъ лошака и, воспользовавшись болѣе-удобною дорожкою, вскочилъ на него, не смотря на его сопротивленіе. Теперь я со смѣхомъ вспоминаю объ этомъ приключеніи, но между острыми отрогами скалъ и бездонными пропастями -- было не до шутокъ. Около полудня, мы доѣхали до одной изъ сторожекъ, построенныхъ для путешественниковъ, застигнутыхъ зимней снѣговой мятелью. Тамъ была наша сіеста (siesta). Отдохнувъ часа три и слегка закусивъ, мы снова начали подниматься въ гору. Труднѣй и труднѣй становилась дорога. Множество животныхъ труповъ и остововъ свидѣтельствовало о томъ, что можетъ ожидать путешественника на этомъ тяжкомъ пути.
Мѣстность верхнихъ поясовъ Чилійскихъ и Боливійскихъ Кордильеровъ такъ сурова, эти высоты такъ неудобопроходимы, что нельзя постигнуть, какимъ-образомъ въ 1535 году Альмагро съ пятьюстами-семидесятью Испанцами могъ пробраться чрезъ этотъ хребетъ подъ широтою немного-сѣвернѣе. Этотъ безстрашный намѣстникъ Пизарро, съ своимъ ничтожнымъ отрядомъ, црошелъ чрезъ страну, тогда еще совершенно-неизвѣстную, для завоеванія Чили. Большая часть людей его погибла, какъ отъ суровой, полярной температуры, такъ и отъ жесточайшихъ страданій, какія только можетъ вынести человѣкъ; но желѣзная воля Альмагро преодолѣла всѣ препятствія, и, какъ второй Аннибалъ, съ высоты этихъ Альповъ новаго-свѣта ринулся онъ на Индійцевъ. Сначала, изумленные видомъ невѣдомыхъ имъ людей, подавленные губительнымъ дѣйствіемъ ихъ огнестрѣльнаго оружія, Индійцы-Арауканы отступили на многихъ пунктахъ; но вскорѣ, ободрившись, они противопоставили Испанцамъ такое сопротивленіе, какого Европейцы еще нигдѣ не встрѣчали въ Америкѣ {"Garcilazo de la Vega, Commcntario del Peru"; "Herrera, Historia de las Indias Occidentales".}, и которое длится понынѣ.
Мы приближались къ предѣламъ снѣговъ; холодъ усиливался, и главная вершина (Kumbre) {"Cumbre" у Испанцевъ значитъ: высшая точка въ горахъ (Je point culminant).} этого прохода въ Кордильерахъ была уже въ виду. Но въ тотъ день намъ невозможно было подняться на нее; наступилъ вечеръ, и лошаки выбились изъ силъ. Антоніо предложилъ провести ночь въ ближайшей горной сторожкѣ. Мы добрались до нея, истощенные усталостью; на дворѣ нельзя было оставаться, потому-что воздухъ былъ слишкомъ-рѣзокъ. Мой арріеро, по своей благоразумной привычкѣ, отправился отъискивать въ скалахъ какихъ-нибудь альпійскихъ растеній, и чрезъ нѣсколько времени веселый огонекъ засверкалъ подъ скромнымъ нашимъ котелкомъ. Антоніо, въ самыхъ важнѣйшихъ случаяхъ жизни никогда незабывавшій сигары, вынулъ ножъ, накрошилъ табаку, завернулъ его въ листокъ маиса и, закуривъ, началъ пускать струйки дыма съ тѣмъ чувствомъ достоинства, съ тою особенною гордостью, къ которымъ способны только Испанцы во время подобнаго занятія. Прежде, чѣмъ я принялся подражать ему, я обвелъ глазами вокругъ себя, чтобъ осмотрѣть нашу сторожку: это было зданіе складенное изъ кирпичей, вышиной въ десять, или двѣнадцать футовъ отъ земли, съ толстыми стѣнами, съ узкими щелями, вмѣсто оконъ, въ которыя едва проникали слабые лучи свѣта. Теперь, когда было лѣто, оно казалось мнѣ мрачной тюрьмой: каково же оно зимой, когда горная вьюга шумитъ въ этой безотрадной пустынѣ, когда страшныя лавины грозятъ сокрушить все, что ни встрѣтятъ? И, въ добавокъ, воображенію моему представилась картина страшныхъ катастрофъ, почти каждый годъ производимыхъ изверженіями кордильерскихъ волкановъ {Въ Чилійскихъ-Андахъ, равно какъ въ Андахъ Средней-Америки, теперь самое значительное число волкановъ, находящихся въ дѣйствіи.}, и я невольно задумался: какъ мнѣ хотѣлось разспросить эти стѣны, нѣмыя свидѣтельницы столькихъ потрясеніи природы! Невозможно, чтобъ съ-тѣхъ-поръ, какъ онѣ построены, не свершилось въ нихъ какой-нибудь страшной драмы; я искалъ, нѣтъ ли гдѣ-нибудь на этихъ заплѣсневелыхъ камняхъ имени, слова, написаннаго въ минуту страданій, -- тщетно: стѣны были молчаливѣе могилы; вѣроятно, жестокость терзаній не дала возможности жертвамъ оставить даже какой-либо слѣдъ своего существованія.
Антоніо, посмотрѣвъ на меня, какъ-бы угадалъ мои мысли. Онъ приблизился ко мнѣ съ таинственнымъ видомъ, и сказалъ: "Знаете ли, сеньйоръ, тому четыре года, какое здѣсь случилось несчастіе? Восемь человѣкъ умерли съ голода на томъ самомъ мѣстѣ, гдѣ мы сидимъ. Это было зимою, въ іюль мѣсяцѣ {Можетъ-быть, не излишне будетъ напомнить здѣсь читателю, что времена года въ южномъ полушаріи противоположны временамъ года сѣвернаго.}. Партія буэнос-айресскихъ и чилійскихъ купцовъ поѣхала изъ Мендосы въ Сант-Яго чрезъ Кордильеры. Ихъ призывала крайняя необходимость, и они, вопреки совѣтамъ, рѣшились на опасную поѣздку. До сего мѣста, путешествіе ихъ было благополучно; недалеко отъ этой сторожки, ихъ застигла жестокая мятель. Не надѣясь въ пустынныхъ горахъ ни на какую помощь, они укрылись отъ ярости урагана въ этой хижинѣ. Съ страшною покорностью судьбѣ ждали несчастные возврата хорошей погоды, -- надежда ихъ не сбывалась, хорошая погода не приходила. Холодъ и голодъ заставили ихъ убить и съѣсть лошаковъ и сжечь на дрова деревянную дверь сторожки. То было ихъ послѣднее средство поддержать жизнь, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, ихъ смертный приговоръ. Снѣгомъ завалило внутренность хижины, и первый чилійскій курьеръ, въ началъ весны проѣзжавшій Кордильеры, нашелъ ихъ трупы, носившіе на себѣ слѣды жестокой борьбы съ предсмертными муками. Остовы и кости лошаковъ до-сихъ-поръ еще валяются вокругъ сторожки."
Съ мрачнымъ видомъ говорилъ Антоніо объ этомъ происшествіи; онъ мнѣ пересказалъ еще нѣсколько другихъ несчастныхъ случаевъ, недавно совершившихся въ этой части Андовъ. Всѣмъ этимъ несчастіямъ придаетъ особенный характеръ то ужасное убѣжденіе, что здѣсь никакая помощь невозможна, и что путешественникъ, на три, на четыре дня ѣзды отдаленный отъ жилищъ человѣческихъ, не можетъ ожидать ничего отъ состраданія себѣ-подобныхъ. Звукъ колокола, утѣшительный видъ альпійскихъ страннопріимныхъ домовъ и монаховъ -- здѣсь не оживляютъ умирающей надежды...