Признаюсь, хотя было лѣто и нечего было бояться ни лавинъ, ни мятелицы, но я долго не могъ сомкнуть глазъ; воображенію моему безпрестанно представлялись прежніе жильцы этого дома и ихъ томительная смерть. Мало-по-малу, усталость превозмогла -- я заснулъ глубокимъ сномъ, на зло всѣмъ фантасмагоріямъ, которыя, однакожъ, и во снѣ меня не оставляли.
На другой день утромъ, на зарѣ, мы были готовы начать восхожденіе на послѣдніе восточные скаты Кумбре.
На чилійской сторонъ Андовъ снѣговая линія спускается гораздониже, чѣмъ на сторонѣ, обращенной къ Мендосѣ {Объясненіе этого явленія физической географіи завело бы насъ слишкомъ-далеко, и потому отсылаю читателя, желающаго имѣть подробныя свѣдѣнія о немъ, къ ученымъ твореніямъ, трактующимъ объ этомъ предметѣ. Между-прочимъ см. "James Forbes. Report of the Meetings of the British association for the Advancement of Science, 1833 "Worlesungen über Meteorologie von Kämtz", и "Humboldt, Asie Centrale", tome III; и его же "Voyage aux Régions équinoxiales".}. На высшей точкѣ прохода, высота снѣжнаго предѣла измѣняется и даже иногда, въ жаркое лѣто, тамъ совсѣмъ не бываетъ снѣга. Это не удивительно, ибо въ Гиммалайскихъ-Горахъ {См. тригонометрическія и гипсометрическія наблюденія лейтенанта Уэбба и капитановъ Годгзона и Жерарда въ "Asiatic Researches", равно какъ въ "Account of Koonowur" и въ "Survey of the Himalaya" капитана Жерарда.}, подъ широтою почти-одинакою (31о), вершины, высотою отъ девятнадцати до двадцати тысячъ футовъ, совершенно-наги; англійскіе гидрографы корабля "Beagle", видѣли однажды волканъ Аконкагуа совершенно-безснѣжнымъ, хотя въ немъ, по собственнымъ ихъ тригонометрическимъ измѣреніямъ, 23,000 футовъ вышины {Darwin, Journal; loc. cit.}.
При восхожденіи на высшій пунктъ прохода, для большей безопасности, сѣлъ я на запаснаго нашего лошака, и, покрѣпче стянувъ подпруги, мы отправились. Скатъ почти-вездѣ представлялъ уголъ склоненія около 30о; онъ былъ такъ крутъ, что мы принуждены были постоянно держаться за жидкую гриву нашихъ лошаковъ. Тропинка шла къ вершинъ прохода безпрестанными зигзагами, и повороты были такъ быстры, что мулы не разъ рисковали опрокинуться навзничь. Не смотря на то, они подвигались впередъ съ удивительнымъ терпѣніемъ, лишь останавливаясь на нѣсколько минутъ, чтобъ перевести духъ. Послѣ двух-часоваго самаго труднаго восхожденія, мы наконецъ поднялись на высшую точку этого гребня. Величественная панорама, внезапно открывшаяся передъ взорами нашими, превосходила всякое ожиданіе. Подъ нами были видны тѣ самыя вершины, которыя, дня два тому назадъ, съ майноской долины намъ казались неприступными; бурныя тучи, которыхъ громовые удары грозно гремѣли надъ нами, теперь смиренно тянулись у ногъ нашихъ. "Невольно радуетъ" говоритъ Вольнэ {См. Volney. Voyage en Syrie.} "такое зрѣлище, когда предметы, казавшіеся столь великими, являются вдругъ столь мелкими, и человѣкъ съ гордостію можетъ бросить побѣдный взглядъ на окружающую его природу."
Волканы высились на бѣлыхъ вершинахъ Андовъ и придавали имъ характеръ еще болѣе-торжественный. Хотя долго, нѣмой отъ удивленія, стоялъ я, наслаждаясь этой великолѣпной картиной, но воспоминаніе скоро представило мнѣ другой пунктъ Андовъ, еще превосходнѣе, именно:-- въ одномъ ущеліи Квитскихъ-Кордильеровъ, откуда открывается видъ на очаровательную долину Чильпо. Тамъ взоръ, постепенно, отъ самаго роскошнаго пояса экваторіальной растительности, гдѣ цвѣтутъ пальмы, сахарный тростникъ, душистая ваниль,-- переходитъ къ дикой области альпійскихъ растеніи, къ громаднымъ ледникамъ Андовъ, увѣнчанныхъ волканами, пылающая лава и густой дымъ которыхъ величаво разстилаются то по бѣлымъ снѣговымъ куполамъ, то по лазури неба...
Я поспѣшилъ измѣрить здѣсь высоту точки кипѣнія воды посредствомъ баро-термометра, въ скалѣ котораго каждый градусъ имѣлъ десять подраздѣленій. Этимъ гипсометрическимъ опытомъ, котораго результаты не вполнѣ соотвѣтствуютъ настоящему состоянію науки, я долженъ былъ замѣнить пару барометровъ, разбитыхъ на дорогѣ. Операція была продолжительнѣе, нежели какъ предполагалъ я сначала: вѣтеръ безпрестанно колебалъ пламя спиртовой лампы, которою нагрѣвался снѣгъ, употребленный мною вмѣсто перегнанной воды. Записавъ въ дневникѣ цифры, полученныя посредствомъ этого наблюденія, я поспѣшилъ покинуть Кумбре {Воровство, сопровождаемое странными обстоятельствами, лишило меня, въ концѣ 1838 года, въ Парижѣ, большей части моихъ рукописей и вещей. Не смотря на всѣ розъиски, до-сихъ-поръ не открыты слѣды этого воровства. Такая потеря, для меня невознаградимая, лишила меня почти всѣхъ числовыхъ элементовъ моихъ наблюденій. Отъ множества записанныхъ фактовъ и цифръ, остались у меня только отрывки.}. Мы окоченѣли отъ холода.
Спускаться было еще труднѣе, нежели подниматься. Лошаки ступаютъ обыкновенно по слѣдамъ другъ-друга, и отъ-того выбиваютъ въ снѣгу глубокія ямы, чрезвычайно затрудняющія путь; снѣжныя стѣны, по обѣимъ сторонамъ дороги, часто принуждаютъ всадника вскидывать ноги почти въ уровень съ ушами мула. Мнѣ такъ это показалось непріятнымъ, что, слѣзши съ лошака и пустивъ его идти, какъ ему вздумается, пошелъ я одинъ внизъ горы. Заплеснѣвшій деревянный крестъ, замѣченный мною на одной скаль, возбудилъ мое любопытство. Я спросилъ Антоніо, зачѣмъ онъ тутъ поставленъ. Онъ отвѣчалъ, что крестъ воздвигнутъ въ память одного арріера, убитаго товарищами.
Широкіе, кровавые слѣды означали вокругъ насъ на снѣгу страданія, вынесенныя бѣдными вьючными мулами, проходившими по этимъ мѣстамъ съ тяжкимъ грузомъ. Одинъ изъ нашихъ лошаковъ сильно разрѣзалъ себѣ ногу остріемъ кремнистаго утеса, скрывавшимся подъ снѣгомъ: поэтому, мы поторопились добраться до перваго пріюта, чтобъ отдохнуть немного и перевязать раненнаго. Это тѣмъ было необходимѣе, что, въ-теченіе того же дня, намъ надо было проѣзжать самыя опасныя мѣста въ Кордильерахъ.
Потокъ, называемый "Ріо-де-лас-Ваккасъ" {Rio de las Vaccas -- коровья рѣка.}, есть страшилище и для путешественника, и для арріера. Вода въ немъ прибываетъ иногда такъ внезапно, что нѣтъ возможности переправиться чрезъ него, и нерѣдко надо ждать четыре или пять дней, пока понизится его уровень. Не смотря на привычку лошаковъ бороться съ подобными препятствіями, ихъ не иначе какъ шпорами можно заставить войдти въ потокъ; особенно ихъ пугаютъ обломки скалъ и каткіе кремни, увлеченные стремленіемъ.
Когда мы приблизились къ Ріо-де-лас-Ваккасъ, Антоніо слѣзъ съ лошака, раздѣлся и расположился у потока, ниже брода, гдѣ намъ должно было переправляться. Онъ схватилъ свой арканъ и, безпрестанно вертя его надъ головой, началъ звать по именамъ лошаковъ и громко понукать ихъ къ переправѣ. Вожакъ рекуи { Recua de mutas значитъ рядъ лошаковъ.} не слушался, и, не смотря на наши крики, на камни, которые бросалъ въ него Антоніо, никакъ не хотѣлъ идти первый въ воду. Такъ продолжалось нѣсколько времени; я не расположенъ былъ лично открывать шествіе, въ которомъ видѣлъ болѣе опасности, чѣмъ славы. Наконецъ, наскучивъ упорствомъ животнаго, которое до-сихъ-поръ такъ вѣрно указывало намъ путь, я пріударилъ шпорами своего лошака и, подобравъ какъ-можно-выше ноги, скоро очутился среди потока. Я переѣхалъ его благополучно, хотя въ эту минуту долженъ былъ очень походить на одного изъ буддистскихъ истукановъ, съ подогнутыми ногами, разинутымъ ртомъ и неподвижнымъ взоромъ. Переправясь на другой берегъ и покинувъ свою созерцательную позитуру, я схватилъ арканъ, чтобъ не дать погибнуть въ потокѣ нашему районному лошаку. Чего боялся я, то и случилось. Только-что это несчастное животное вошло въ Ріо-де-лас-Ваккасъ, большой камень, катимый стремленіемъ, ударилъ въ его окровавленную ногу. Лошакъ потерялъ равновѣсіе и, зашатавшись, силился удержаться передними ногами и даже зубами. Антоніо слѣдилъ взоромъ за каждымъ движеніемъ мула. Въ эту критическую минуту, съ удивительною меткостью накинулъ онъ на него свой арканъ и, крѣпко запутавъ конецъ веревки къ сосѣднему рифу, не заботясь о своей собственной опасности, бросился на помощь несчастному животному. Вода доходила Антоніо по самую грудь; онъ легко могъ утонуть, но въ глазахъ и мысляхъ его было только одно -- какъ бы спасти лошака. Съ величайшимъ трудомъ успѣлъ онъ поднять его опять на ноги и тогда это животное, образецъ терпѣнія и ловкости, проворно перешло потокъ и стало подлѣ спутника своего, спокойно отряхая воду струившуюся по его тѣлу. Кровь лилась изъ раны и во взглядѣ его было такое выраженіе страданія и покорности, которое могло бы тронуть самое жестокое сердце.