-- Спустим! -- ответил Никанор, не оборачиваясь, ударил лошадку, и кошевка плавно покатилась по снегу, мимо амбаров, погребов и каретников, к воротам...
Сергей ушел в комнаты, а отец с Васильевной остались. Васильевна утирала слезы рукавом кофты и что-то шептала. А старик смотрел вслед уплывавшим санкам, из которых торчал башлык на голове Григория, и моргал глазами, и ему было так грустно, словно он во второй раз похоронил Марью Федоровну...
Когда лошадка выезжала из ворот, Григорий оглянулся. На крыльце еще темнела чья-то фигура; Григорий хотел помахать рукой, но не успел: крыльцо спряталось за какую-то постройку и незачем было махать.
Когда выехали в поле, -- подул в лицо резкий ветер. Григорий накрыл лицо наглухо башлыком, оставивши только маленькую дырочку для воздуха и закрыл глаза... Полозья с железными подрезами визжали по снегу, бубенчики сыпались по дороге непрерывным дождем мелодичных колокольчиков и, прислушиваясь к этой своеобразной мелодии, Григорий начинал мало-помалу погружаться в нирвану.
Ему казалось, что он едет давно, давно, что он никогда не останавливался и никогда не остановится, а будет без конца все куда-то ехать...
Источник текста: Чириков Евгений Николаевич. "Рассказы". Том 2. Издание товарищества "Знание". 1903 г.