-- Ничего не осталось! -- с сердцем захлопнув дверцу буфета, пробасил подпоручик и сел.
Тихо стало за столом. Старик сердился на Сергея, но сдерживал свое негодование. Он опустил глаза на пол и только покрякивал и пыхтел. Григорий курил папироску и искоса посматривал на брата. Грубая, неинтеллигентная физиономия; что-то фельдфебельское отпечаталось на этом лице, и было трудно примириться с фактом, что это и есть Сережа, тот самый гимназист, старший брат, друг и товарищ, с которым в далеком детстве они имели столько общих радостей и печалей... Совсем чужой человек, далекий, внушающий антипатию...
-- А ты, Григорий, худой какой! Кашляешь... -- заметил отец.
-- Да. Ничего, это пройдет, -- ответил Григорий.
-- Продуло, -- хмуро бросил Сергей и, встав со стула, начал прохаживаться взад и вперед по комнате и насвистывать "Я -- цыганский барон".
-- Сергей! Если хочешь свистать, уйди в залу... Я тебя просил, -- тихо, но раздраженно сказал отец.
-- Вот еще, какие нежности при нашей бедности... Скажите, пожалуйста!.. Могим уйти-с...
Он ушел и продолжал свистать. А за окном тоскливо вторил ему ветер, и иногда трудно было разобрать: буран это или подпоручик выводит тоскливые нотки.
-- Ты, Гриша, устал ведь с дороги?.. Ты ложись здесь на софе, здесь тепло, четырнадцать градусов... Дверь в залу затвори, чтобы тепло не уходило... А я сплю все на старом месте... И все там осталось по-старому, как было при матери... И зеркало ее осталось на столике. Пусть стоит! Эхе-хе. Худой ты какой! Сергей вон плотный, как стальной, а ты -- плохой... Тебе надо отдохнуть, бросить все эти глупости, успокоиться... Что толку? Пора и к пристани, Гриша! Мать перед смертью сказала: если вернется Гриша, скажи, что я ему прощаю... Да! Ну спи! Завтра поговорим, ты устал...
В спальне у Петра Трофимовича горела лампадка. Лежа в постели с закрытыми глазами, старик был полон тихой грусти и радости, и сознание, что теперь Григорий вернулся и спит тут, рядом, как-то успокаивало, баюкало его, и он отдувался, и улыбка время от времени скользила по старому лицу. Но Григорий кашлял, и это портило настроение тихой радости и успокоения. Этот кашель, такой сиплый и бессильный, отдавался прямо в сердце старика, тревога прокрадывалась в его душу, и не было сил заснуть... "Вылитая мать!" -- мысленно повторял Петр Трофимович, вспоминая выражение глаз Григория, и в мозгу его снова всплывали воспоминания об умершей два года тому назад жене, о ее привычках, о последних минутах жизни -- и тогда старик ворочался в большой и широкой постели и все ему казалось, что он лежит неудобно...