Петр Трофимович засуетился, сбегал в кухню и поругал Васильевну за промедление с яичницей. Потом он подсел к Григорию и снова стал похлопывать его по плечу и заглядывать ему в глаза.
-- Все теперь в сборе... Да!.. Только матери нет... да! Ушла она, наша мать, не дождалась тебя, Григорий!.. Да!
-- Будет уж, папаша! -- недовольно заметил густым басом подпоручик: -- что толковать уж!
А Григорий вдруг заморгал глазами... Ему, такому большому и серьезному, отвыкшему за двенадцать лет не только от родительской ласки и опеки, но даже от мысли о родителях, давно уже ставшему чужим человеком для семьи и всех своих родственников, вдруг сделалось страшно жаль мать и мучительно больно сознавать, что он никогда уже более не увидит своей "мамаши"... Теперь только смерть матери сделалась для него каким-то чудовищным, невероятным фактом!.. Ему захотелось узнать про мать: когда она умерла, от чего, где она похоронена, не спрашивала ли она на смертном одре про него, Григория.
-- От чего умерла мать?
-- Да будет уж! Ну, умерла, значит умерла... Не все ли равно? Что тут говорить! -- опять пробасил Сергей и недовольно и сердито выпустил "хм!", словно приказал прекратить неприятные разговоры и тяжелые воспоминания.
Васильевна принесла сковородку с яичницей и не уходила. Она встала в дверях и внимательно и печально рассматривала своего молочного сына с бородой и усами, такого обдерганного и лохматого, с остановившимися в глазах слезами...
-- Ненаглядный ты мой, касатик, сокол мой ясный, Григорий Петрович! Ведь выкормила я тебя!.. Не привел Бог родной матери, так хоть я на тебя погляжу!.. -- жалобно начала она. Но Сергей вышел из терпения:
-- Замолчи! Еще ты начнешь каркать? Марш! Черт знает... Приехал отдохнуть, а вместо этого всю душу измотают... Точно на кладбище себя чувствуешь... Право!.. Есть у вас водка?
-- Посмотри в буфете... Кажется, осталось там, в графине...