У крыльца топталась малорослая вятская лошадка, такая кругленькая, сытая и сильная. Время от времени она кому-то кланялась, позванивая привязанными к узде бубенчиками, и тогда казалось, что где-то сыплется дождь из мелодичных колокольчиков. Никанор похаживал около кошевки и покуривал папироску, ожидая выхода господ. На нем был серый пиджак на вате и картуз мещанина на голове; только большие рукавицы, которыми Никанор похлопывал, чтобы согреть руки, да валеные сапоги с красным горошком изобличали мужика. Снег хрустел под этими громадными валенками, и гигантские следы отпечатывались около санок.
Сергей стоял у окна и смотрел на лошадку и Никанора. Он слегка барабанил по стеклу пальцами и пристукивал каблуком своего лакированного сапога. Ему хотелось еще поговорить с братом на ту же тему, но не подвертывалось подходящего повода.
-- Удивительное дело, -- сказал он наконец, как бы размышляя и ни к кому не обращаясь. -- Удивительное дело: мужики стараются походить на господ, а господа -- на мужиков. Все шиворот-навыворот!.. Что мужик старается вылезть из мужиков -- мне это понятно, всякому хочется подняться, а что вот некоторые господа лезут в мужики и стараются сделаться мужиками, -- этого, ей-Богу, никак в толк не возьму!..
"Выстрелил!" -- подумал Григорий, но не ответил на вызов. Очевидно, этот выстрел был направлен в Григория: вчера он размечтался и вскользь поделился своим намерением взять клочок земли и жить, как живут миллионы людей. Не стоило говорить, потому что они не в состоянии понять внутренний смысл такого решения. Отец появился во фраке и в больших громыхающих по полу калошах.
-- Готовы? А ты, Григорий, все-таки в этом...
-- В обдергайчике, -- ответил за брата Сергей.
-- Я не поеду, -- сказал Григорий.
-- Твое дело, твое дело... -- недовольно бросил на ходу старик и пошел, и было слышно, как он сердито хлопнул где-то дверью.
Они уехали. Григорий остался один. Вошла Васильевна и сказала:
-- А ты, Григорий Петрович, не поехал на могилку к мамаше?