И в ее голосе послышался упрек и обида.
-- Сколько слез за тебя мамаша-то пролила!.. Как она убивалась за тебя!.. Не грех бы тебе за нее помолиться... Охо-хо! Прости нам, окаянным, Господи! -- вздохнувши, закончила Васильевна и вышла, печальная и задумчивая.
Григорий долго и упорно ходил по комнатам, и в мозгу его совершалась какая-то торопливая, но бессознательная тревожная работа.
Чего-то не доставало, словно он потерял что-то или с ним случилось что-то очень скверное, но что именно потерял или что случилось -- было непонятно. И это его беспокоило, и беспокойство все росло, росло, и весь организм заполнялся какой-то тоской и отчаянием, и он не находил места в этом большом доме, где он родился... Присев на диван, в зале, Григорий взял со стола альбом с фотографическими портретами и отыскал мать: на карточке она была снята молодой, с двумя детьми: Сергей стоял, а Григорий, такой полненький с голыми ножками карапуз, сидел на руках у матери, с удивленно вытаращенными глазами... Долго Григорий смотрел на этот портрет, и какие-то смутные воспоминания начинали бродить в его памяти, а со дна души поднималось сожаление о чем-то потерянном н невозвратном... И чем больше Григорий смотрел, тем больше прояснялись эти воспоминания, и один момент показалось, что Григорий даже помнит, как их снимали... Но, конечно, то был обман воображения, потому что этому карапузу с голенькими ножками, перетянутыми у ступней ниточкой, было не больше трех лет... Григорий смотрел на молодую мать и ему не хотелось верить, чтобы мама, с такими добрыми и ласковыми глазами, с такой любящей, полной материнского счастья, улыбкой на лице, не могла попять, что он, Григорий, -- был только честным человеком и что он не виноват ни в чем перед ними. Григорий думал, что только одна мать могла бы, может быть, понять теперь, как и почему все так случилось с ним, и если не понять, то поверить, что он всю жизнь отдал людям и что теперь он устал и обессилел, что у него болит грудь и больше нет сил скитаться... Вынув из кармана пиджака носовой платок, он приложил его к глазам и порывисто вскочил с места...
В полдень приехали из Горок отец с Сергеем. На лице старика была торжественность и то особое выражение серьезности и умиления, которое запечатлевается обыкновенно на лице верующего человека при совершении религиозных таинств и обрядов. Он ходил тихо, словно носил в руках что-то хрупкое, голову держал прямо, и какая-то тайная высокая дума, казалось, не покидала его даже тогда, когда он сел за обед. Он был молчалив и смотрел куда-то далеко, словно не видел сидевших против него Сергея и Григория.
Сергей был румян, бодр и весел, и казалось, жизнь играла в этом здоровом и крепком теле. Он был очень доволен собой: в бедном сельском храме, где молились все темные и пугливые люди, появление Сергея было целым событием; блестящая форма заставляла эти темные головы предполагать в Сергее очень важную и крупную особу, в роде исправника или даже губернатора, и когда Сергей звонко прищелкивал шпорами по каменному полу церкви, то все торопливо сторонились, расступались и, давая ему дорогу, шептали соседям: "пропусти али не видишь?" Впереди, вблизи клиросов стояла чистая публика: мужчины -- направо, женщины -- налево; налево пестрело несколько шляпок с яркими цветами, и Сергей не раз с удовольствием замечал, что все шляпки повертываются в его сторону, и что женщины в шляпках заботятся о собственном впечатлении на Сергея, лишь только он по-орлиному повернет голову налево... Его отметили даже священнослужители: для него была нарушена привилегия станового пристава первым приложиться к кресту и поздороваться с батюшкой, а дьячок, с похожей на хвостик косичкой позади, подавая Сергею просфору на блюдце, подобострастно улыбнулся и сказал: "С праздничком, ваше высокоблагородие!" и все это слышали, а становому не понравилось...
Обед был торжественный. Сперва Васильевна подала кутью, чтобы помянуть покойницу, Марью Федоровну. Отец перекрестился и осторожно, с благоговением, съел несколько ложек этого символического кушанья. Сергей тоже съел несколько ложек с почтением, а потом наложил себе кутьи на тарелку и стал есть, как кашу. Отец взглянул в сторону Григория, и тому показалось, что старик хотел посмотреть, ест ли Григорий кутью. Григорий чувствовал к кутье брезгливость; она осталась у него с детства и появилась после того, как законоучитель в гимназии объяснил значение кутьи так: "зернышек много, -- и покойников много, изюминки сладки, -- и покойничкам там сладко". Чтобы не обидеть однако отца, Григорий взял вилку и, отбрасывая в сторону изюминки, стал есть одни рисовые зерна.
-- Это не игрушка! -- недовольно сказал старик и отодвинул блюдо с кутьей от Григория.
-- По-ихнему, папаша, все это одна комедия и предрассудки! -- насмешливо пробасил Сергей и, проглотив последнюю ложку своей порции кутьи, вытер усы салфеткой и весело сказал:
-- А теперь можно раздавить и чепурышечку!