И выпив рюмку водки, он с удовольствием пустил "брр!"
Григорий сидел за столом и чувствовал себя неловко и натянуто, словно он и в самом деле в чем-то провинился перед этими людьми. Еще он чувствовал, что отец с Сергеем говорили между собою о нем, Григории, и в чем-то оказались согласны, солидарны друг с другом. По временам они обменивались взглядами, по временам отец исподлобья взглядывал на Григория, и в этом взгляде Григорий улавливал, кроме недружелюбия, еще озабоченность и беспокойство. Может быть, отец опять говорил о нем со становым...
-- Тебе, Григорий, не мешало бы остричься, космы отросли, как у дьячка! -- сказал старик, между прочим, кончая обедать.
-- Это, братец, теперь уж вышло из моды, -- заметил Сергей, отдуваясь от излишка принятой пищи, -- нигилисты нынче подтянулись: стригутся "под польку" и не носят красных рубах.
И сказав это, Сергей бросил взгляд на отца с таким выражением, когда человек бывает убежден, что встретит поддержу.
-- Оставьте меня в покое! -- крикнул Григорий. В его голосе зазвенела злоба, и он стал кашлять. Этот кашель встряхивал все его тощее тело, и казалось, что в груди у Григория что-то сидит и держится когтями, а он всеми силами легких старается выбросить это "что-то" вон и никогда не выбросит...
За вечерним чаем они сидели молча и тяготились друг другом. Отцу нездоровилось: он кряхтел, и на лице его было такое выражение, словно ему бередили незажившую рану. Сергей читал "Новое Время", звонил чайной ложечкой о стекло стакана и время от времени произносил "хм!"
-- Я всех бы их перевешал и делу конец! -- вслух подумал он, отбросив газету и принимаясь за чай.
-- Кого ты это? -- хмуро спросил отец.
-- Жидов. Начал бы с этого самого Дрейфуса и кончил последним пархатым жидом!