Барину очень хотелось водки, но достать ее здесь было очень трудно. Барин ругал порядки и грозил, что сейчас же выпишется и прямо в кабак!.. Однако вспомнив, что ходить он не может, барин смирялся и топил свою грусть в "дурачках" да в храпении на всю палату.
-- Митька! Иди достань водки или иди играть "в пьяницы"!.. -- хрипло кричал он, восстав от сна, но в дверях появлялся Петруха и останавливал:
-- А вы, господин Калинский, не орите больно-то!.. Здесь больница, а не трахтер...
-- Как часто прах гордится перед прахом, хоть оба -- только прах!..[121] -- патетически восклицает Калинский, а Петруха ворчал:
-- По пашпорту будто ваше благородие[122], а по обращению -- кабацкая затычка...
VIII
Проходило и лето. В клумбах больничного сада уже расцвели все цветы. Горели ярко-красные пионы, скромно красовались бледные лилии, и гордые георгины снисходительно улыбались бархоткам... А там выглядывали кокетливые анютины глазки и насмешливо посматривали в сторону ивана-да-марьи... Курица хохлатка с целым семейством цыплят разговаривала на больничном дворе с беспомощно попискивающими детками... Старая свинья, собственность старшего доктора, похрюкивая от удовольствия, из всех сил чесалась об угол крыльца.
Митька все еще блаженствовал... Калинский тоже поправился -- он мог уже ходить, хотя еще очень медленно и с тростью...
Старые знакомые вместе гуляли по саду и по коридорам, продолжая играть "в пьяницы", рассуждать на разные темы. Калинский рассказывал Митьке о бабочках, о мухах, об обезьянах, о деревьях и едва успевал удовлетворять Митькиной любознательности.
Однажды, когда приятели бродили по саду и по обыкновению, рассуждали на одну из подобных тем, из окон докторского флигеля полились мелодичные звуки пианино.